Оружие Вёльвы - Елизавета Алексеевна Дворецкая

не собираюсь, и я буду призывать… другого Одина. Думаю, ему будет приятнее видеть тебя как есть».

Снефрид не спрашивала, что значит «другого Одина». Людям известны десятки его имен, отражающие десятки его сущностей, но и это далеко не все. Которая его сущность будет призвана сегодня? Так далеко знания Снефрид не простирались, но госпоже Фригг это известно…

И сегодня она, Снефрид, узнает нечто такое, чего не знала Хравнхильд. Было чувство, что Хравнхильд долго вела ее за руку по уже изведанным местам, но вот они дошли до предела и дальше Снефрид предстояло идти самой. Страшно ли ей было? Да, в какой-то мере страх и есть ключ, что открывает двери неведомого – не испытывая его, за границы известного не выйти. По-настоящему неведомое там и начинается, где возникает страх. Но, следуя за ним, можно раздвинуть эти границы и преодолеть страх. Дело это очень рискованное, но Снефрид верила в своих вожатых и оттого ее страх сопровождался нетерпеливым, самоотверженным любопытством. Эйрик неторопливо греб, сидя к ней лицом, серая шапка из валяной шерсти, под которую он убрал волосы, была надвинута на самые глаза, и Снефрид сейчас видела в нем не «морского конунга», не своего «питомца» как вирд-коны и даже не мужчину, с которым делила постель уже с полмесяца – а того таинственного, закутанного в серое вожатого, который однажды явится перед каждым из смертных. Этого вожатого она все равно не знала, но знакомство с «морским конунгом» подкрепляло ее уверенность. Оно само по себе изменило ее и подготовило к встрече с тем, серым.

Нужный им островок находился недалеко, и вскоре лодка пристала к низкому каменистому берегу. Наступила полночь, сгустились сумерки – пора самых светлых ночей уходила. Снефрид взяла на руки ягненка, Эйрик взял на руки ее и перенес на бурую каменную плиту, спускавшуюся с берега в воду. Потом устроил лодку между камней, а веревку от кольца на носу привязал к ближайшей сосне, запустившей толстые бурые пальцы корней в расселины у воды. Вынул из лодки довольно большой сверток – какую-то большую темную шкуру.

Оглядевшись, они двинулись вдоль берега.

– Вот здесь, – на поляне между соснами, выходящей к заливу, Эйрик опустил наземь свой сверток.

Потом снял шапку, и длинные светло-рыжие волосы упали ему на грудь.

– Ну, я пойду.

– Нить, – напомнила Снефрид.

Поединок Бьёрн и Альрека был вчера, и два дня Эйрик носил наговоренные путы. Он расстегнул пояс, стянул рубаху и подошел к Снефрид. Она вынула из ножен на поясе небольшой нож, собирась перерезать нить, но Эйрик отвел ее руку:

– Я хочу как в тот раз.

Снефрид показалось, что он слегка улыбается. Ожидать этого было трудно: эти два дня он прожил как в полусне, его душа была опутана и пленена. Внезапная гибель брата перевернула его душу, тянула ее в нижние миры, но Эйрик не мог воспользоваться своей силой и проходил все это время, как призрак, не принадлежащий ни той стороне, ни этой. Откладывать новый переход было никак нельзя.

Как тогда на Ольховом острове, Снефрид перекусила нить и поцеловала его плечо. Эйрик приподнял ее подбородок и нежно поцеловал в губы. При этом он сохранял такой же отрешенный вид и даже немного хмурился, будто старался этим поцелуем самому себе напомнит, что он – человек.

– И ты это тоже сними, – он кивнул на ее платье. – Когда здесь будет Один, он не сможет ждать. Платье пострадает.

Снефрид намотала нить на подобранный камень и зашвырнула в воду. Обернулась – Эйрик уже шел прочь, держа под мышками с одной стороны свою медвежью куртку, а с другой – ягненка.

Когда он скрылся за темными кустами, Снефрид еще постояла, глядя на небо и воду, одинаково синие и гладкие, и на белое око луны меж ними. Об Эйрике она не хотела думать – ей оставалось только ждать. Она смотрела, смотрела, пока два одинаковых залива и две одинаковые луны, соединенные белой дрожащей дорожкой, не заполнили все ее существо. Темнота сгущалась, хотя благодаря луне оставалась еще прозрачной, и казалось, что можно, если вдохнуть слишком глубоко, втянуть в себя весь этот мир – небо, воду, луну, остров и сосны. Ведь этот остров – и есть Средний Мир, а она – и женщина, и богиня, единственная женщина между небом и морем, подруга луны.

Снефрид расстелила на каменистой земле медвежью шкуру, неторопливо разделась с таким чувством, будто освобождается от лишнего, ненужного, и села на шкуру, продолжая глядеть на залив. Лунный свет скользил по ее коже, одевая ее в сияние и подтверждая их родство. Она распустила волосы, чтобы и они напитались лунным светом: она разглаживала их, пропуская между пальцами, любовалась их блеском – теперь никто не отличит одну от другой, небесную луну от земной. Упади сюда чей-то взор – поверил бы, что луна спустилась на каменистый остров отдохнуть от своих вечных странствий и зная, что здесь некому ее потревожить.

А может, она назначила здесь встречу кому-то, кто от тоски по ней не спит девять ночей…

От ветерка по обнаженной коже пробежали мурашки, и все существо Снефрид затрепетало – она казалась себе такой же легкой и подвижной, как поверхность воды. В ней нарастало ожидание, постепенно переходя в нетерпение. Она чутко прислушивалась к ночи, но не различала ничего, кроме легкого шума ветра в ветвях. Она ждала, что вот-вот из мрака донесется рев разбуженного зверя – но ничего подобного не было, лишь чайки кричали над заливом.

Она легла на шкуру и потянулась, глядя на луну. Иные говорят, что луна – это глаз Одина. Но который глаз – тот, которым он видит мир извне, или тот, которым он смотрит изнутри – из колодца Мимира? Один раз в месяц Один три ночи подряд открывает тот, сокровенный, внутренний глаз, чтобы видеть всю суть вещей, глядя на них из бездны, откуда все выходит и куда все скрывается…

Сейчас этот глаз смотрел на нее. Снефрид чувствовала, что нравится Владыке Павших, что внушает ему желание. Довольная этим чувством, она улыбнулась ему и слегка поманила – иди же сюда. Она ощущала все возрастающее возбуждение, от которого ее тело само собой изгибалось, и никакой бог не мог бы остаться равнодушным к этому зрелищу.

Со стороны зарослей донесся шорох. Распростертая на шкуре женщина-луна приподнялась и обернулась. Меж деревьями появилось нечто живое – немногим меньше их. Не то дерево, не то камень, не то зверь, не то бог, медленно приближался к ней,