Роберта Джеллис - Пламя зимы

– Почему вы собираетесь капитулировать? – протестовал я. – Там снаружи не больше пяти-шести сотен человек. Вероятно, нам удастся их прогнать. Но даже если и не удастся, то у скоттов нет никаких условий для длительной осады.. Мы можем просто пересидеть их.

– Глупец! – вскричал он. – Неужели ты думаешь, что это вся их армия? Норэм был взят…

– Здесь вся армия! – оборвал его я. – И уж разумеется, этой армии недостаточно, чтобы заставить меня поменять свое мнение о том, кому лучше управлять Англией.

– Заставить тебя поменять свое мнение! – бушевал сэр Юстас. – Кто ты такой, чтобы лезть со своим мнением, сукин ты сын?! Ты – мой наемник, но с этой минуты – уже нет, так как ты отказываешься выполнять мои приказы. Убирайся в свои казармы с глаз моих долой! Убирайся!

То, что он прочел на моем лице, заставила его побагроветь и я едва унес ноги со своим конем и оружием. Думаю, мне удалось ускакать на Барбе только потому, что сэр Юстас либо побоялся, либо постыдился отдать приказ моим солдатам остановить меня. А скотты видимо, такой легкой добычи были слишком удивлены, чтобы помешать мне, когда я скакал прочь, а может, просто решили, что одиночного всадника не стоит преследовать. Еще до того, как я почувствовал себя в безопасности, я уже начал думать, что же мне теперь делать.

Сэр Оливер, конечно же, осудил меня за то, что я бросил место службы й лишился средств к существованию. Несомненно, он бы посчитал, что меня не должно касаться, как поступят сэр Юстас с Алником. И в самом деле, моя честь никоим образом не была затронута. Я даже начал думать, что действительной причиной моей ссоры с сэром Юстасом, возможно, была просто скука, а его отказ продолжать военные действия означал для меня скуку и в дальнейшем. Чем больше я думал, тем больше остановился недоволен своим поступком и тем меньше мне хотелось добраться до Джернейва и предстать перед сэром Оливером, несмотря на начавшийся холодный дождь. Я развернул Барбе точно на запад, к Уорку, сказав сам себе, что сэр Оливер, должно быть, уже знает о наступлении скоттов и что ничего страшного не случится, если я переночую в Уорке и, кстати, предупрежу смотрителя замка, который принадлежит сэру Вальтеру Эспеку.

Меня спасла полная темнота, сгустившаяся к тому времени, как я въехал на вершину невысокого холма недалеко от крепости Уорк. Я был в полудреме, но руки инстинктивно натянули поводья и остановили Барбе. Мне понадобилось чуть больше минуты, чтобы осознать: что-то не так. И тогда я увидел желтые отсветы пообочь силуэта башни. Я смотрел через прорезь шлема прямо на замок, приподнятый насыпным курганом над окружающей местностью, но почти ничего не различая от утомления и вверил себя Барбе, который должен был сам найти безопасный путь. И вдруг я глянул вниз по склону холма и увидел источник отсветов. Уорк был опоясан лагерными кострами. Замок был осажден!

Я резко развернул коня на юг и вскоре чуть было не столкнулся с отрядом солдат. У них, похоже, не было намерений нападать; казалось, они кого-то искали. Мне удалось спастись, во-первых, благодаря тому, что я хорошо знал местность еще с тех времен, когда жил в Джернейве й сражался за сэра Оливера, и, во-вторых, потому, что Барбе, как бы ни устал все-таки был лучшим моим конем, чем любой из этого отряда. Но в то же время Барбе представлял для меня и величайшую опасность. Возможно, я еще быстрее спасся бы пешком, проскользнув среди деревьев, пока преследователи гнались бы за Барбе, да и до Джернейва было уже не далеко, но я не хотел и думать о том, чтобы оставить коня. Я действительно любил своего жеребца, однако этим причины не исчерпывались. Барбе был настоящим боевым рыцарским конем, и вряд ли я когда-нибудь мог бы позволить себе завести другого, если бы потерял его. Мой замечательный меч, доспехи и Барбе – главным образом Барбе – вот что выделяло меня из всех остальных воинов. И хотя, наверное, следовало бы преодолеть свой эгоизм и признать, что угроза Джернейву куда более важнее, чем моя лошадь, я этого не сделал.

Не буду останавливаться на ужасных подробностях погони под ледяным дождем. Все они меркнут в сравнении с тем горячим приемом, который мне оказала Одрис. Сэр Оливер не произнес ни слова упрека относительно моего побега из Алника. Он выслушал новости внимательно, ибо до тех пор и не подозревал, что шотландцы так близко – уже под Уорком. Однако я видел, что он был обеспокоен не только ими, но и моим появлением в Джернейве. Для Одрис – как и для меня, хоть я и старался скрыть это, – все происходящее было огромным удовольствием. Понимая, что вскоре мы должны будем снова расстаться и, что Одрис уже взрослая женщина, я сначала пытался соблюдать дистанцию, но Одрис оказалась и теперь не более управляемой, чем тогда, когда была маленькой девочкой. У нее была своя особая манера держаться: она всегда была приветлива и улыбчива. И в то же время я часто удивлялся утверждениям многих людей о том какая Одрис упрямая и своенравная и как она умеет добиваться своего.

Но в тот день я был только рад, что ей опять это удалось. Она настояла на своем и увела меня в свои комнаты. Сэр Оливер с этим согласился. Вначале меня это удивило, я всегда буду признателен сэру Оливеру за то, что он никогда не скрывал ни своих подозрений насчет нашей любви ни желания преуменьшить ее, позже я понял, что он хотел прежде всего удалить меня от посторонних глаз, а в башне Одрис меня как раз никто бы и не увидел. Но тогда меня просто распирало от удовольствия. Все эти двенадцать долгих лет мое сердце оставалось спокойным и равнодушным, ибо у меня не было никого, кроме Одрис, кто любил бы или желал бы меня любить.

К полному моему удовлетворению, в южной башне ничего не изменилось. С тех пор как я видел Одрис последний раз, она подросла на несколько дюймов, но лишь на несколько. Она осталась миниатюрным, волшебным созданием с волосами цвета позолоченного серебра, с самым радостным смехом и удивительно добрым сердцем. Ткацкий станок стоящий у окна, был намного больше, чем сама Одрис; вид пряжи наводил на мысль, что ткачество стало для нее серьезным занятием. На столе другой стороны окна лежала груда пергаментных свитков. Было ясно, что ненормальная склонность Одрис к писанному слову не ослабевала. Глядя не свитки, я вспомнил, как просто готов был убить Одрис, когда она заставила меня вместе с нею учиться читать и писать. Зачем, спрашивал я себя тогда, военному человеку разбираться в таких вещах? Если Одрис хочет забивать себе голову такой ерундой, то почему я тоже должен вязнуть в этом болоте?! Как я тогда страдал! Одрис учение давалось легко. И ткать она выучилась так же легко и естественно, как птица выучивается летать. И хоть она была на шесть лет моложе меня, ей, казалось, было достаточно один только раз просмотреть письмо, чтобы уже навсегда его запомнить. Перо в ее маленькой ручке летело страница за страницей, оставляя за собой изящные знаки. Моя же рука, огрубевшая и привыкшая лишь к оружию, не слушалась меня: чернила лились из пера и оставляли на бумаге какие-то бессмысленные пятна и черточки. Проклиная собственную неуклюжесть, я за урок ломал с десяток перьев. И мои мысли были такими же неповоротливыми, как и рука. В конце концов, я выучился писать потому что моя любовь к Одрис была сильнее моего негодования. Умение писать оказалось даже полезным для меня, но я никогда не получал от него удовольствия и– до сего дня прибегаю к услугам писца до тех пор, пока то, что я должен изложить на пергаменте, не оказывается настолько опасным или настолько милым моему сердцу, что стоит трудов взяться за перо самому.