Патрисия Лэй - Дилемма мисс Блам

— Наконец-то я добралась до тебя, — сказала леди Блам, подходя к Виктории. — Эта ужасная женщина здесь, Виктория, так что постарайся держаться от нее подальше. Я все еще не могу поверить, что кто-то позволил себе привести ее сюда после того скандала.

— Тише, тетя Джейн, — прошептала Харриет, — мисс Ловетт только что вошла в комнату.

— О Боже, я надеюсь, она не закатит еще одну сцену, — промолвила леди Блам, нервно похлопывая ладонью по груди.

— Ш-ш, она направляется к нам, — шепнула Виктория, немедленно занявшись своими туалетными принадлежностями.

Френсис Ловетт подошла к зеркалу, отразившему ее фигуру в полный рост, и посмотрела на свое отражение. Леди Блам и обе девушки отступили в сторону. Виктория открыла сумочку и сделала вид, что не обращает внимания на Френсис.

— О, да ведь это моя брошь! — воскликнула актриса, указывая на сумочку Виктории. — Вы украли мою брошь, когда были на прошлой неделе у лорда Хардвика.

Вся краска отлила от лица Виктории, и она оцепенела с широко открытыми от ужаса глазами. Ее взгляд уловил в глубине сумочки мерцание бриллиантов и рубинов, лицо ее странно исказилось, и она умоляюще взглянула на мать. Каким образом эта брошь могла попасть в ее сумочку?

— Как вы смеете обвинять мою дочь в воровстве? — возмутилась леди Блам, бросаясь на защиту дочери. — Она вообще не имела возможности взять брошку этой леди, — обратилась она к присутствующим дамам. — Моя дочь и близко не подходила к дому лорда Хардвика.

С торжествующим видом она обернулась к белой, как мел, Виктории.

— Не правда ли, дорогая? — но так как та оставалась безмолвной, леди Блам добавила: — Эта несносная особа не только невоспитанна, но и безумна.

Лицо Френсис Ловетт было исполнено самодовольства, когда она, выпрямившись во весь рост, произнесла:

— Прошу прощения, но здесь я с вами расхожусь во мнениях. Ваша дочь на моих глазах целовала лорда Хардвика. И они, я ручаюсь за это, находились в библиотеке его дома. — Видя, что никто не верит ей, актриса продолжала: — Если вы не верите мне, то загляните в ее сумочку. Я только что мельком заметила в ней мою брошь из бриллиантов и рубинов. В последний раз я видела ее в спальне лорда Хардвика, где я положила ее на столик у кровати. — У присутствующих дам, перехватило дыхание, а Френсис Ловетт указала на сумочку. — Ну-ка, выложите содержимое вашей сумочки на кровать.

Леди Блам повернулась к дочери и приказала:

— Выверни свою сумочку, дорогая, а затем я позову дворецкого, чтобы он выпроводил эту безумную даму отсюда.

Дрожащими пальцами Виктория опустошила сумочку, и на покрывале заискрились бриллианты и рубины броши, отражая мерцающий огонь свечей. Френсис Ловетт надменно расхохоталась, а по комнате пробежал шепоток.

— Мама, я не знаю, как это попало в мою сумочку! — Глаза Виктории наполнились слезами, а губы задрожали.

Леди Блам схватила Викторию за руку и молча вывела из комнаты. Харриет тихонько плелась сзади, опасаясь, что, оставшись наедине с матерью, Виктория все ей объяснит. К тому же она слегка злилась, что Виктория не рассказала ей о поцелуе Хардвика. Именно эта часть рассказа Френсис Ловетт внушала ей наибольшее доверие.

Леди Блам провела Викторию сквозь толпу. Мать и дочь несли голову высоко, с величественной грацией, присущей тем, кто рожден повелевать. В карете по дороге домой обе сохраняли молчание; Виктория плакала. Только когда они подъехали к дому, леди Блам, наконец, проговорила тихим сдержанным голосом:

— Иди в свою комнату. Когда вернется отец, мы вместе обсудим это дело.

— Но я не брала брошь!

— Я знаю это, — отрезала мать. — Эта мерзкая особа, видимо, сама положила ее в твою сумочку, пока ты танцевала. Я видела, как ты беспечно оставила сумочку в кресле. — Она без всякого сочувствия смотрела на рыдающую дочь. — Однако ты была одна у лорда Хардвика?

— Да, но это совсем не то, что ты думаешь, — выпалила Виктория, испытывая облегчение оттого, что все сказано.

— Потрудись объяснить.

— Ох, мама, я так сильно люблю тебя и папу, и никогда намеренно не причинила бы вам боль, но я дала слово чести, что никому не расскажу об этом визите. Пожалуйста, не расспрашивай меня больше.

Мать кивнула головой.

— Прекрасно, к сожалению, ты останешься в своей комнате, пока мы не пришлем за тобой завтра утром. Ты все поняла?

— Да, мама.

Леди Блам перевела дыхание.

— Кроме того, можешь начинать думать, что ты хотела бы взять с собой. Ты уедешь из Лондона.

В этот момент единственное чего желала Виктория — это оказаться как можно дальше от Лондона. То, что раньше считалось наказанием, сейчас показалось ей избавлением от мук ада.

Глава четвертая

На следующее утро весь дом Бламов гудел из-за поспешного отъезда мисс Виктории из Лондона. Слуги шушукались по углам. Все гадали, что же вызвало столь внезапный отъезд мисс Виктории в разгар ее первого сезона. По мере того как в помещение для прислуги просачивались обрывки слухов, безудержно разрастались всевозможные предположения. При встречах на улице со слугами других семейств происходил оживленный обмен сплетнями. Мисс Виктория была всеобщей любимицей, и ее загадочная ссылка многих опечалила.

Между тем в господских покоях над всеми нависло беспросветное уныние, так как лорд и леди Блам приложили много усилий, чтобы выпытать у Виктории всю правду о ее отношениях с дерзким лордом Хардвиком. Были и слезы, и взаимные упреки, и гневные речи, и даже угрозы, но бледная и заплаканная Виктория твердо держала обещание, данное Харриет, не выдавать истинной причины своего пребывания в доме лорда.

В конце концов доведенная до белого каления леди Блам, всплеснув руками, согласилась с мужем, что дочь не оставила им иного выхода, как отослать ее к деду, лорду Хомеру Бламу, графу Нотон.

Непогожим весенним днем ровно в три часа пополудни карета с фамильными гербами остановилась у парадного входа под начинающим моросить дождем, и печальная Виктория вместе со своей компаньонкой мисс Люси Итеридж покинула город. Их путешествие, томительное и при более благоприятных обстоятельствах, стало совсем тоскливым из-за витающего в воздухе скандала.

Как только Лондон остался позади, Виктория постаралась приободрить свою компаньонку, которая предавалась еще большему отчаянию, нежели она сама. По правде, говоря, Виктория любила деревню и своего дедушку и была счастлива, вырваться из атмосферы пересудов и злословия. Не в ее характере было подолгу терзаться из-за собственных неприятностей, и сейчас она переключила внимание на женщину, сидящую напротив.

— Право, мисс Итеридж, вы без удержу всхлипывали весь последний час. Пора воспрянуть духом. Мы ведь едем в деревню, а не на гильотину.