Аннетт Мотли - Ее крестовый поход

Иден содрогнулась.

— К великому счастью для меня… и для Конрада Монферратского.

— Да будет на то воля Господня.

— Думаете, ваше предупреждение поспеет вовремя?

— Будем надеяться. Как и я, хашашины предпочитают изучить привычки своей жертвы, прежде чем нанести удар. На это у них может уйти неделя или больше. Я отправил двух посланцев. Один или уже оба теперь должны достигнуть цели.

— Христос да пребудет с ними, — выдохнула она. — Тристан… зачем Аль-Джабалу совершать это зло? Что получит он от смерти маркиза? Не могу поверить, что одно лишь золото.

— Не золото, но власть. Сейчас Рашид безраздельно властвует в этих горах, во всей северной Сирии; но если ставший королем Конрад заключит длительный мир между христианами и сарацинами — тогда у Саладина найдутся и время и силы, чтобы искоренить ересь хашашинов и повергнуть Рашида в прах.

Она рассказала о пребывании Хьюго де Малфорса в Масияф и о его возможном поручении от Ричарда Английского.

— Для Рашида это редкая удача, — презрительно проговорил Тристан. — То, что Ричард и жалкий Ги де Лузиньян тоже жаждут смерти Конрада… и щедро заплатят ему за исполнение его же собственной воли. А Хьюго де Малфорс служит для них идеальным вестником смерти. Надеюсь, мне удастся послужить ему на тот же манер… очень скоро.

Презрение его было беспредельно.

— Он говорил, что отыщет вас, — обеспокоенно сказала она. — Для этого он покинул Масияф за несколько дней до вашего прибытия.

Тристан пожал плечами:

— Он найдет меня… или я его. Пусть подобные вещи вас не тревожат.

— Но что если он попытается действовать тайно? Он не остановится перед убийством, если замыслил его.

— Не думайте об этом. Я под надежной охраной. Крак-де-Шевалье — самая могучая крепость в этих местах… и станет еще сильнее, когда мы возведем внешнее кольцо укреплений, как задумали.

— Но… вы же останетесь здесь ненадолго… вы вернетесь в Яффу?

Взгляд его дрогнул, он опустил глаза. Когда он вновь посмотрел на нее, глаза его были суровы и сверкали на напряженном лице, как бриллианты, а губы стали тонкими, как ножи. Он наклонился вперед и взял ее руки, лежавшие на подушке.

— Однажды, еще до Дамаска, я обещал служить вам всю оставшуюся жизнь, — мягко произнес он, — и эту клятву я сдержу… пусть и не так, как намеревался тогда…

Внезапное предчувствие Сжало ей сердце. Она крепко стиснула руки, стараясь подавить страх, рожденный его словами.

— Но я давал и другие обеты, Иден… ибо не вижу другого пути служить вам, не подвергая опасности наши души… не разрушая наши тела.

Он заметил слезы в ее глазах и отвернулся, ненавидя себя за то, что должен был сказать.

— Я не могу перестать любить вас, — выкрикнул он, словно слова жгли ему горло, — не могу искоренить в себе любовь как некую ересь… ибо это не ересь, Господь свидетель тому, а истинная правда!

Она склонила голову на их скрещенные руки и дала волю слезам. Она не отваживалась смотреть в глаза Тристану, но ей приходилось слушать.

— Но раз мы не можем погасить любовь в наших душах, мы можем… мы должны… отказаться от соединения наших тел. О любовь моя, я не могу не признать, что это было так сладко тогда, под спящими небесами… но ваш муж жив… и не утратил своих прав…

Она обратила к нему искаженное горем лицо:

— Но Стефану не суждено… он никогда…

— Возможно, он будет спасен, — резко оборвал Тристан. — Осталось недолго ждать, пока Аль-Джабал протянет свою могучую руку, чтобы раздавить мерзкую змею, Зайдуна, в его норе. Когда это случится, у нас будет договор, по которому, думается мне, Рашид освободит для нас лорда Хоукхеста.

Она недоуменно уставилась на него. Стефан будет освобожден? Но Стефан умирал. И не желал свободы.

Прежде чем она успела облечь в слова свое замешательство, Тристан торопливо продолжал:

— В этом я послужу вам, как и в любом другом деле, подобающем для присягнувшего на верность рыцаря… но что до остального… — Боль исказила его черты. — Мой долг состоит в служении Ордену святого Иоанна Иерусалимского. Я уже дал обет послушания. Через год… если буду достоин, приму постриг.

— Нет! Вы не можете! — вскрикнула она как раненный зверь.

Он был непреклонен:

— Дело сделано.

— Но посвятить всю жизнь…

— Что это за жизнь? — Голос его был пронизан горечью. — Я служил хозяину, не достойному более уважения. Я люблю женщину, честно завладеть которой не могу, а бесчестно не имею права. Я уже причинил вам большое зло… совершив ужасную ошибку.

— Но это не так!

Нахмурившись, он глядел через служившую окном маленькую железную решетку, выходившую во внутренний двор замка.

— Однажды я уже стал причиной смерти любившей меня женщины — и не хочу стать причиной ваших несчастий.

Иден смутно припомнила, что как-то в Акре он обмолвился о погибшей леди.

— В Хаттине, не так ли? — Она не осознала, насколько громко произнесла это.

— Клер, — устало ответил он. — Она отправилась за мной на войну, я позволил ей это. Я был молод, самолюбив и невыносимо глуп… и заплатил непомерную цену за свою глупость. Вы еще узнаете о Хаттине. Там была бойня. Турки захватили Клер. Я нашел ее только после боя, на усеянной телами равнине. Ее изнасиловали и распороли живот. Она еще жила. Я пронзил ей сердце мечом. Но глаза ее по сию пору преследуют меня.

Она обняла его, прижав голову к своей груди, осторожно перебирая влажные волосы.

— Любовь моя… не нужно думать об этом. Все осталось в далеком прошлом, и Бог давно простил вас. Вам не вынести подобных страданий.

Лихорадочно она гладила и целовала его волосы — любовь стала болью, которой она не могла управлять. Она как-то должна снять с него бремя, ибо видела теперь, что все грехи для него соединились в один и он считал себя навеки осужденным.

— Позвольте же сказать вам, что вы подарили мне величайшее счастье всей моей жизни, — ликующе проговорила она. — А если это так, пусть Господь простит нас, ибо я не жалею ни об одном мгновении случившегося.

Он поднялся и обнял ее, прижав лицо к своей груди. Так они и стояли, скорбь разрушала все их мысли, все чувства.

Потом Иден подняла голову, взглянув в его точеное лицо, ее губы затрепетали, когда она глазами целовала любимые черты. Со страстным стоном она впилась губами в его рот, мгновение его губы отвечали с не меньшим рвением, а тело резко прильнуло к ней.

Затем он разомкнул объятия и осторожно отодвинул ее, отстраняясь. Отступив на шаг, он теперь держал только ее руки.

— Иден, мы не можем. Все кончено. Я должен вас покинуть. Лучше это сделать сейчас же. Возможно, мы еще встретимся… в Яффе. Я не знаю.