Кощеева гора - Елизавета Алексеевна Дворецкая

морщась, воззвал Орлец. – Ты же христианин! Убей его, если уж того требует твоя честь, но не мучай зря!

– Если тебе мешает христианство, то мне – нет! – заявил Бер, не дав Красену порадоваться этой защите.

– В другой раз! – стоял на своем Торлейв. – Это первый из них, который попал мне в руки, и я должен сам с ним разобраться. Ты ведь сделал с Девятой что хотел, и никто тебе не мешал. А если кто заслуживает «орла», то Игмоша!

Агнер зашел Красену за спину. Тот очень хорошо понимал, что сейчас будет. Вот-вот горло захлестнет кожаная петля, а вот этот скрам, что Торлейв держит в руке, войдет по дых. Это лучше, чем «кровавый орел» – намного быстрее, мгновенно, – но исход все равно тот же.

– Нет! – прохрипел он. – Не делай этого!

– Ты должен был сказать эти слова Игмору, когда он задумал убить нашего брата, – холодно ответил Торлейв. – Тогда ты промолчал.

– Это Игмор все затеял!

– Знаю. Он от нас тоже не уйдет.

– Нас защищает валькирия! – Красен с надеждой взглянул в небо, но там было тихо и пусто.

– Всегда мечтал увидеть настоящую валькирию. – Торлейв обольстительно улыбнулся, будто небесная красавица уже была перед ним. – Но чтобы она при этом забрала кого-нибудь другого! Если она за тобой явится, вот сразу и передашь Улебу привет от нас, его настоящих братьев.

Красен быстро повел взглядом по сторонам. Ни валькирия, ни кто другой не собирался ему помогать. Некогда было считать тела на снегу и связанных, на сей раз настоящих пленных, но если от навцов кто-то и уцелел, то они позаботятся о себе, а не о нем. Лучшее, что они сделают, это отнесут Игмору весть, что главарь может не ждать своего последнего побратима… Еще одного, погибшего ради вины Игмора, ради его глупой, неудачливой злобы!

– Нет! – Красен задергался, отчетливо сознавая, как несправедливо ему было бы сейчас умереть. На этом клятом льду, в такой дали от дома и семьи, так много сил отдав спасению, – и напрасно. – Не делай этого! Пощади меня, я… я скажу тебе важную тайну. Этого почти никто не знает, а это… для вас будет важно.

Торлейв бросил беглый взгляд Красену за спину – и горло пленника стиснула петля.

– Клянусь… богами… – дергаясь в руках держащих его хирдманов, прохрипел Красен. – Тайну… скажу! Это тайна… жизни и смерти…

Торлейв перехватил скрам, собираясь ударить пленнику под дых.

– Илисар, расстегни ему пояс – кольчуги нет ли? – велел он другому своему телохранителю.

Никогда еще Красен не видел такой сосредоточенной решимости на этом красивом лице – и никогда оно не казалось таким страшным.

– Клянусь… это тайна жизни и смерти… – торопливо продолжал Красен, пока молодой хазарин расстегивал ему пояс и распахивал кожух. – Ты пожалеешь…

Торлейв бросил Агнеру еще один взгляд, проверяя, готов ли тот: рывок петли на горле и удар ножом должны произойти одновременно. Агнер, человек опытный, конечно, был готов, Торлейв изо всех сил гнал сомнения. Он впервые в жизни принимал участие в подобном действе, и от возбуждения слегка дрожали руки.

– Жизни и смерти… – хрипел Красен, ощущая, как капают ему на голову последние мгновения жизни, словно это была холодная вода, – Святослава…

– Что? – Услышав это имя, Торлейв все же взглянул ему в лицо.

– Жизни и смерти Святослава! Почему он не мстит нам… и не будет. Он не может!

– У него есть какая-то другая причина уклоняться от долга, – Торлейв выразительно поднял брови, – кроме дурацкой слабости к вашей ублюдочной братии? Кроме детской привычки играть с сыновьями старых Ингваровых рабынь?

– Я не… не сын рабыни! – Даже на грани смерти Красен не желал равняться с прочими в том, что не делало им чести.

– Знаю, ты сын старой ведьмы, что наводила сушеными жабами порчу на добрых людей и за это поплатилась свернутой шеей. Так что за тайну ты знаешь? Это она тебе открыла?

– Нет. – Нападки на старую Плынь Красен предпочел проглотить. – Я сам видел все это дело… мы были с ними тогда, со Святославом и Игмором.

– Тогда – это когда?

– Обещай, что оставите мне жизнь!

– А стоит ли того твоя тайна? – с презрением спросил Бер, явно недовольный задержкой.

– Сами узнаете. Теперь уже совсем мало осталось людей, кто знает. А если вы узнаете, у вас в руках будет не только Игмор, но и сам…

– Святослав?

Красен коротко кивнул, сколько позволяла петля на горле. Жесткая и холодная, она пока не сжималась, но Красен всем существом ощущал, что от смерти его отделяет пара мгновений.

– И ты его выдашь? – Торлейв недоверчиво прищурился. – Я думал, вы все готовы за него умереть… вся ваша ублюдочная братия…

– Я умер бы за него на поле боя. Но тем, что скажу, я его не предам, а спасу.

– Как так?

– Если уж вы оба здесь и на Игмора умышляете… – Красен посмотрел в решительные лица того и другого мстителя, – вам знать надо, к чему смерть Игмора приведет. И уж тогда сами решайте. Вы оба – Святославу родичи. И если вы мою тайну ему во зло употребите – это будет ваше решение, не мое.

– Святославу во зло?

Торлейв и Бер переглянулись. Петля на горле Красена ослабла.

– Если твоя тайна и правда того стоит… – протянул Торлейв, – мы оставим тебе жизнь.

– Стоит, – угрюмо заверил Красен. – Святослав не станет мстит нам, потому что… его жизнь привязана к жизни Игмора. Если Игмор будет убит, Святослав погибнет вслед за ним. Не знаю, сразу ли, или только при первой опасности, но удача его уйдет вместе с Игмором, и сам он протянет недолго.

– Что за ётуновы басни? – воскликнул Бер.

Братья еще раз переглянулись, на лицах ясно отражалось изумление и недоверие.

– Это правда.

– Но откуда такое… почему? Никогда не слышал ничего подобного!

– Почти никто в Киеве не знает. Знаем только мы трое, да еще Вемунд, Хавлот и Белча. Нас тогда было восемь со Святославом, когда мы шли от Карши, а Улеб в это время мостился на княжий стол…

– Ты говоришь про то лето, когда Святослав пропал, и мы все думали, что он погиб? – сообразил Торлейв.

– Да. Нас было с ним восемь: я, Игмор, Грим, Девята, Градимир, Вемунд, Хавлот и Белча. Эти трое в Киеве. Грим, Девята и Градимир мертвы.

– Так что там случилось?

– На Святослава однажды ночью напал степной пард…

* * *

…Они двигались на запад от Бычьего брода[45], вдоль южного берега моря Самакуш, которое греки называют Меотидой[46]. Сперва их было девять человек: