Виктория Холт - Путь на эшафот

– Наоборот, мой дорогой Крэнмер, я все больше обращаюсь к Богу.

Крэнмер покинул короля в лучшем настроении, чем пришел к нему, а король получил облегчение от этого визита.

Он позвал своего сына, молодого герцога Ричмонда, и обнял его.

– Я испытываю сегодня к тебе особенно нежные чувства, – сказал ему король.

Даже говоря это, он думал об Анне. Как часто она унижала его! Как часто выводила из себя! И она смеялась над ним в объятиях своих любовников… Норриса… Вестона… Их лица предстали перед его глазами, а за ними стояла Анна, смеющаяся и надменная.

Он крепко обнял своего сына. Чувство жалости к себе самому вызвало у него слезы на глазах.

– Вы сегодня очень взволнованы, Ваше Величество, – заметил юноша.

Генрих не удержался и всплакнул. Он вспомнил, что, когда собирался во Францию и хотел оставить Анну править вместо себя, говорили, будто она думала освободиться от Марии. Ходили даже слухи, что она хотела ее отравить.

Он крепко прижал юношу к груди.

– Ты, а также твоя сестра Мария, должны благодарить Бога за то, что вам удалось избежать мести этой проклятой зловредной шлюхи, пытавшейся отравить вас обоих! – заявил он.

Анна пребывала в отчаянии. Ужасные дни следовали один за другим. С ней день и ночь находились две женщины, которых она ненавидела, зная, что они ее враги. Они были подосланы по приказу короля и выполняли роль служанок. Это были миссис Козинс, шпионка и сплетница, и ее тетка, леди Болейн, жена дяди Анны, сэра Эдварда. Она всегда завидовала своей племяннице, с самого рождения Анны, когда все говорили, какая она хорошенькая и умненькая девочка. Эти двое, по приказу Кромвеля, утомляли ее своими постоянными вопросами, стараясь заставить признаться в том, что у нее были любовники и что она изменяла королю. Они были некрасивыми женщинами с лживыми глазами, которым очень нравилось то, что им было поручено, и которые получали удовольствие, видя страдания королевы. Каждое замечание, сказанное королевой, передавалось в искаженном виде, чтобы показать, что она виновата. Именно этого и хотел Кромвель, поэтому эти две женщины его вполне устраивали. Те же леди, которых Анна хотела бы видеть рядом с собой, к ней не допускались. Ей хотелось бы поговорить с Маргаритой Ли и Марией Уайатт, со своей сестрой Марией, с Мэдж. Так нет же, за ней следовали по пятам, куда бы она ни направлялась, эти две отвратительные фурии или леди Кингстон, такая же холодная, как и ее муж, и не испытывавшая к королеве ни капли жалости. Дело в том, что жена констебля Тауэра видела много горя и привыкла к нему. У нее не осталось жалости для той, которая до того, как судьба ее так сильно ударила, получала от жизни много удовольствий.

Но кое-какие слухи все-таки доходили до Анны. Ее брат был арестован. За что? Его обвинили в кровосмешении! Но это возмутительно! Как они могут говорить такое! Это чепуха! Шутка! Они не смогут сделать Джорджу ничего плохого. Он ни в чем не виноват перед королем.

– Я была глупой, беззаботной и любила лесть. Я была тщеславной и безрассудной… Но мой любимый брат, что ты сделал? Ты только помогал мне! Пусть я умру, но ты не должен из-за меня страдать.

Лицемерки, находившиеся с ней, кивали, запоминая, что она говорила. Выбросив слово здесь, фразу там, они передавали Кромвелю сведения, которые его устраивали.

– И Уайатт здесь, в Тауэре! – возмущенно восклицала Анна. Она плакала, называя его милым Томасом, и вспоминала прекрасные дни детства, проведенные вместе.

– А Норрис! Говорят, он обвинил меня… Я никогда этому не поверю! Норрис не предаст меня!

Она не могла поверить, что Норрис ее предал! И Кромвель рассуждал, что если она не может поверить в это, значит, признает себя в чем-то виноватой.

Когда она была очень расстроена, они делали вид, что успокаивают ее, стараясь завлечь в западню.

– А как же джентльмены, сидящие в Тауэре? Кто-нибудь заботится о них, стелет им постель? – спрашивала она.

– Нет, постели им не стелет никто, – отвечали ей эти женщины, а потом передавали Кромвелю, что она очень печется о своих любовниках.

– Обо мне будут писать баллады, – сказала она однажды и неожиданно улыбнулась. – Но никто не может так хорошо писать стихи, как Уайатт.

– Она восхищалась Томасом Уайаттом, – доносили Кромвелю его шпионки.

Она горько плакала, жалея свою дочь.

– Что станет с ней? Кто будет о ней заботиться? Я чувствую, что смерть моя близка, потому что знаю, кого король посадит на мое место. А он не может взять себе новую королеву, пока жива старая. Что станет с моей девочкой? Ей еще нет и трех лет, она такая маленькая. Смогу ли я увидеться с ней? Пожалуйста, попросите об этом. Разве вы не понимаете, как хочется матери увидеть своего ребенка в последний раз?.. Но нет, не делайте этого. Я не хочу, чтобы ее сюда приводили. Что она подумает обо мне! Я буду плакать и испугаю ее. А я не смогу не плакать, потому что судьба ее меня беспокоит. Она еще такая маленькая. Как она будет жить одна в этом жестоком мире! Не говорите никому, что я хочу видеть свою девочку.

Глаза ее были полны страха. Они могут мучить ее, используя для этого ее дочь. Но нет! Только не это! Только не Елизавета!

– Сейчас она играет в своей детской. Что будет с ней? Ведь она – дочь короля!

Вдруг она начинала громко смеяться, и смех ее переходил в рыдания. Она думала о том, что теперь ее дочь будут считать незаконнорожденной…

– Это мне в наказание за то, что я не была добра к дочери Катарины Марии. О Катарина! Прости меня! Я тогда не понимала, что значит иметь дочь. А что если король…

Но она не осмеливалась даже думать об этом. Однако она хорошо знала его, холодного, неугомонного и расчетливого. Он захочет освободиться от нее, обязательно захочет. Уже сейчас ее обвиняют в том, что она изменяла ему с пятью любовниками, один из которых ее собственный брат, горячо, но по-братски ее любивший. Что если король скажет, что Елизавета не его дочь? Он ненавидит ее мать, и судьба дочери может быть ему безразлична. И если он женится на Джейн Сеймур… если она станет королевой, будет ли она добра к Елизавете?

– А я, я была добра к Марии?.. О Господи, прости меня. Я была злой. Я была не права. И теперь Бог наказывает меня за это. Со мной произойдет то же, что произошло с Катариной. И некому будет позаботиться о моей дочери, как некому было позаботиться о Марии.

Она рыдала, думая обо всем этом. Потом она вспомнила, что, став женой Генриха, она объявила себя счастливейшей из женщин. Эта мысль вызвала у нее горький смех.

– Как она рыдает! Как она смеется! – шептались ее прислужницы. – Она не в себе… Она истеричка и очень боится. Ее поведение указывает на то, что она действительно виновна в том, в чем ее обвиняют.