Поездом к океану (СИ) - Светлая Марина

Нет, Лионец не сказал этого, хотя мог бы. Едва удержал. В последний момент вбил назад себе в глотку, и на вкус ему не понравилось. Лишь кивнул и вновь нырнул в автомобиль, теперь увлекающий его улицами Парижа дальше. Дорогой, продолжением которой он был сам. И тянулся вслед за ней до бесконечности больше десяти лет.

Декорации сменяли одна другую так быстро, что могла бы кружиться голова от мельтешения и усталости. Глаза прикрыл. Глаза раскрыл. И обнаружил, что стоит в сортире в здании ФРТ. Стены здесь выкрашены темно-зеленой краской. В кабинках тишина, никого нет. Де Тассиньи закрыл дверь, повернув механизм так, чтобы никто не вошел. У них оставалось несколько минут до эфира, на котором присутствовать должен был подполковник Юбер, руководивший десантной операцией, и член правительства де Тассиньи в качестве представителя Верховного комиссара.

— Со мной говорили уже, — сообщил Антуан, включив воду в умывальнике. Та зашумела, и Юбер подставил под кран ладони. Должно бы успокаивать, но не помогало.

— Вы сейчас о службе контрразведки?

— Именно. Наводили справки о вас, ваших контактах и о наших перемещениях в тот вечер.

— Нет ничего такого, что бы я должен был скрывать.

— Не дурите, Анри. Сейчас слишком многое на кону, потому даже тень на ваше имя мы бросить не позволим. Вы большой стратег, член штаба командования, и все, что о вас сегодня скажут в эфире — чистая правда.

— Именно поэтому, — Юбер повернул к Антуану свое лицо, на котором ярко выделялись только темные глаза, усталые, злые, мрачные, — именно поэтому я не собираюсь играть в какие-то игры ни с разведкой, ни с Комитетом национальной обороны. Повторяю, мне нечего скрывать.

— Анри, кроме вас, меня и генерала Каспи, никто не был посвящен в детали операции. Вы улетели в тот же день. Меня уже допросили, генерала тоже, но он вне подозрений. Понимаете, что это значит?

— Это значит, что у меня не было времени искать возможностей передавать координаты высадки кому-то еще. Я улетел в тот же день.

— Черт! — рассердился Антуан и ухватил Юбера за плечо, крепко сжав пальцы. — Я сказал им, что в вашем доме в ту ночь никого не было. Что вы принимали женщину, знаем только вы и я. Вероятность того, что она информировала Вьетминь, — невелика, даже смешна, но порочить ваше имя я не позволю, слышите?

— Это не могла быть она, — мрачно, но довольно спокойно ответил Анри. — Она спала. И она оказалась у меня случайно, такое невозможно просчитать. Вы это понимаете?

— Это кто-то близкий вам или…

Юбер замер, глядя мимо де Тассиньи в одну точку застывшим взглядом. И молчал несколько дольше, чем нужно. В кране все еще шумела вода, холодившая его пальцы, которые он не убирал из-под струи. Потом Анри медленно кивнул и очень спокойно, взвешивая каждое слово, заговорил вновь:

— Это проститутка с улицы. Простите, ее патент я не спрашивал. Имени тоже не знаю…

— И она не могла быть осведомлена, кто к вам может заявиться, — заключил за него де Тассиньи. — Хорошо если так. Но не вздумайте упоминать о ней в СВДКР. Это будет лишним. Не было никого, кроме вас и меня.

— Консьерж ее видел.

— Не видел, — хохотнул Антуан. — С ним очень правильно поговорили, и он никого не видел. И вообще он ушел на пенсию и уехал к своей дочери. У него домик в предместье, вы знали?

— Но если…

— Нет никакого если. Только вы и я, понятно?

Юбер кивнул.

Время истекло. Едва ли подполковнику суждено было когда узнать, что правильный разговор с консьержем включал еще и вопросы, как выглядела «та женщина». И что де Тассиньи к тому дню уже испытывал некоторую уверенность в том, кто она, а дальнейшее лишь подтвердит его догадки. Но он ничего не сделает с этой информацией, и имя Аньес де Брольи так и не всплывет рядом с именем Юбера.

Дождавшись кивка подполковника, он закрыл кран и, глядя на измученное его лицо, коротко произнес:

— Забудьте обо всем, послушайте совета. Просто забудьте.

Да разве можно такое забыть?

В студию он входил внешне успокоенным. И ему казалось, что держит голову в довольно холодных климатических условиях. Когда за ним закрывалась дверь, его все не покидала мысль о том, что происходящее — невозможно. Он давно ничего не контролировал. И, пожалуй, впервые в жизни всерьез жалел о том, что его не прикончили в шталаге, не казнили, когда он воевал подпольно или в Свободной Франции, и что осколок в груди — не убил его до конца в Индокитае. Всегда оставалась лазейка, почему он оставался жив. А таким, как он, жить не стоит. Даже сейчас, когда все еще оставался частью дороги, устремленной к Аньес. И способен был думать лишь о том, что она должна чувствовать, слушая его голос по радио. Вот в эту минуту, когда он говорит о ходе сражения, начиная с момента вылета самолетов с парашютистами, и заканчивая той, в которой Ван Тай скрылся в горах. Чего в ней больше? Сожаления? Страха? Досады, что ничего не вышло? Или радости, что вьетнамец бежал?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Или она не виновата и ждет, как обещала?

Юбер все еще не верил в ее вину. Математика всегда давалась ему легко, легче других наук, а что здесь, если не математическое уравнение? Но все-таки он не верил. И ждал лишь того мига, когда заглянет ей в глаза, и она сама все ему скажет. Должна сказать. Не может не сказать.

Может быть, потому весь тот день напоминал ему видения во время жара и бреда, когда путается сознание. В любом другом случае он, конечно, не знал бы, как ему себя вести и что говорить. Он не был для подобного создан. Ненавидел официоз, торжества и прочее. Телевидение и радио — это слишком для него. В этом дне, что не заканчивался, — всего для него слишком.

Но знал одно наверняка: прямо оттуда, из студии, он уедет на бульвар Мортье, прямиком в штаб-квартиру СВДКР, не дожидаясь, покуда его вызовут или свяжутся с ним. Чем дольше оттягивать, тем сложнее. А ему нужна свобода, которой не будет, если он не покончит со всеми вопросами махом.

К себе Юбер добрался лишь к сумеркам того же дня, вымотанный и уже не способный соображать. Знал, что и спать не сможет тоже. Он вообще не понимал, как все еще существует и как способен совершать хоть какие-то действия. По большому счету, ему, обессилевшему, давно следовало свалиться на землю, а лучшим выходом представлялось, чтобы его пристрелил кто-нибудь, дабы больше не мучился.

И тем не менее, он шел, отпустив таксиста пару кварталов назад, своими двумя по бульвару Сен-Жермен и не представлял, как сейчас окажется в квартире один. Воображал, что надолго задержится у телефона, не решаясь снять трубку, чтобы позвонить. И еще сознавал, что позвонить ему нужно, иначе он не найдет себе места ни сегодня, ни завтра.

Никогда.

В голове обрывками проносились фразы, сказанные в студии, где на него были направлены камеры, а на столе стоял стакан с водой в минуту, когда ему так отчаянно хотелось пить и было невыносимо жарко. А теперь он чувствовал нежданно подстерегший его апрельский холод, которого еще днем не было. Должно быть, лицо слишком сильно пылало, чтобы не ощущать того, как в кожу вонзаются льдинки робкой весны.

«В операции участвовали две группировки по три тысячи солдат… вторая колониальная десантная бригада… вьетнамские вспомогательные силы в количестве полутора тысяч человек… 4:30 утром 28 марта из Тхайнгуена было выпущено 4 самолета… взять под контроль аэродром для обеспечения дальнейшей переброски… им удалось произвести объединение с группой «Роза»… аэродром заминирован… у форта развернуто сражение с атаковавшими силами противника… убито порядка двух тысяч, потери Вьетминя уточняются… в плен взято около полутысячи бойцов-маосистов… В данный момент дорога находится под контролем колониальных сил»

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Потом что-то говорил Антуан. Что-то о поставках вооружения от США и важности модернизации, которой добивался в настоящее время Верховный комиссар и главнокомандующий французскими экспедиционными силами на Дальнем Востоке генерал де Латр де Тассиньи. О необходимости всему миру демонстрировать собственные успехи в Индокитае и утверждать превосходство колониальных сил над вьетами.