Мэри Патни - Шелк и тайны

Она предупреждала его, но несмотря на это, дикая, невыносимая боль пронзила сердце Росса. Грудь его словно сдавило железным обручем, разрывая и душу, и сердце. С отсутствующим взглядом он повернулся к окну и рывком распахнул ставни, мучительно пытаясь вдохнуть глоток воздуха. Всматриваясь в безлюдную ночь, он настолько ушел в себя, что не мог сопоставить свою боль со страданиями Джулиет.

«Значит, однажды мы зачали ребенка. Теперь бы ему исполнилось почти двенадцать. Кто бы это был, сын или дочь? Рыжеволосый или светлый? А может, цвет волос был бы еще какой-нибудь?» — Росс пытался сосредоточиться на этой картине, но не мог: память неожиданно вернула его к полузабытым дням.

Росс оказался единственным ребенком, которого матери удалось доносить до срока, и когда он подрос, она сообщила, что трижды после рождения Росса у нее были выкидыши. Из-за живого характера мать Росса называли «хохочущей герцогиней», а ее более спокойной сестре-близняшке, матери Сары, дали прозвище «улыбающаяся герцогиня». Однажды, когда Россу исполнилось четыре года, он нашел свою мать рыдающей в огромном зале их дома в Норфолке. Она билась в истерике, царапая свое прекрасное лицо острыми ногтями. Он в ужасе бросился за помощью.

Только спустя несколько часов отец Росса отыскал сына, забившегося в угол мансарды, настолько маленький, что туда не смог бы пролезть взрослый человек. Герцог принялся успокаивать малыша, усадив его на колени, потом печально улыбнулся и объяснил, что братику или сестричке Росса не суждено было родиться, и мать его оплакивала младенца, так и не появившегося на свет.

Прошло немало времени, прежде чем герцогиня окончательно оправилась. Больше она не беременела. Росс подозревал, что отец его просто-напросто решил уберечь мать от дальнейших страданий, от будущих эмоциональных и физических потрясений. Но Росс не забыл о тех переживаниях родителей, и вот теперь, двенадцать лет спустя, в этой далекой стране он оплакивал собственного ребенка.

И все же эта печаль потонула в других горестях, напоминая о себе какой-то тупой болью, не совсем реальной. Существовали, видимо, значительно более глубокие причины того ужасного решения, что Джулиет приняла тогда, на Мальте. И подобно калейдоскопу, который только что встряхнули, прошлое предстало перед Россом совершенно в ином свете.

Теперь, когда он все узнал, стало ясно, что она действительно не переставала его любить, ибо не осталось больше никаких сомнений: их разлука проистекала отнюдь не от недостатка любви, а от разрушающего душу чувства вины Джулиет. Повторись все вновь, он ощутил бы себя таким же виноватым и так же сильно убивался бы, едва осознав это. Росс почувствовал, что не вправе осуждать свою жену.

Ветерок ласкал его лицо прохладой, щеки Карлайла были влажны от слез. Он не плакал с той самой ночи на Мальте, когда горевал об утрате любимой жены, но тогда молодой человек оплакивал самого себя, а сейчас он жалел Джулиет. «У нас ведь все могло сложиться по-другому, — думал он. — Джулиет взяла всю ответственность на себя, никого не обвинила в случившемся. Именно так ведут себя достойные, имеющие понятие о чести люди. Но тогда она была всего лишь ребенком, перепуганным и измученным до крайности. Да, Джулиет слишком любила жизнь, чтобы снова попытаться покончить с собой, и в то же время, будучи уверенной в своем несмываемом позоре, бросила все и сбежала на край света. Тут уж она положила все свои силы и материальные возможности на то, чтобы помогать другим».

Росс дотронулся до раны. Там, под повязкой, мучительно пульсировала боль, стучала так, как бьют королевские барабаны в Бухаре. В душе же своей он ощущал пустоту, странную какую-то, сконфуженную пустоту.

Медленно-медленно Росс сообразил, что это пустота освобождения, а отнюдь не потери. В течение долгих лет их брак оставался болью, виной и яростью. Эта боль никак не проходила, а теперь вдруг стало ясно, что Джулиет убежала не по его вине, его вина словно растворилась. Исчезла и ярость. «И это намного, бесконечно важнее», — решил Росс.

На Мальте, когда он узнал, что жена изменила ему, предала их любовь и брачные обеты, ярость Росса была соизмерима с его муками. Со временем, правда, страдания поутихли, безумный гнев превратился в хроническую боль. Так все и тянулось на протяжении двенадцати лет, даже в мгновения наивысшей близости между ними в Бухаре.

Но теперь он знал правду, и на смену гневу пришло сострадание к отчаявшейся, перепуганной насмерть девушке.

Он отвернулся от окна. Джулиет клубочком свернулась на диване и теперь подалась вперед, накрыв колени ярко-медными волосами. «Моя жена, чье тепло, отвага и донкихотская учтивость делают ее непохожей ни на одну женщину, которую я когда-либо знал… Если бы она имела менее чувствительную натуру или не была бы столь по-шотландски прямолинейной, наш брак стал бы прибежищем для нас обоих. И все же будь она какой-то другой, я, возможно, не любил бы ее так сильно…» — пронеслось у него в голове.

Он смотрел на Джулиет, и эмоциональный взрыв его понемногу утих, оставив после себя лишь печальную ясность: «Удивительно! Я-то думал, что Джулиет предпочла стать сумасбродным, буйным созданием, а она, напротив, вела более целомудренную жизнь, чем я, хотя Богу известно, что и я не слишком распутничал. Очевидно, сама природа предназначила нас для моногамии, страстной моногамии и любви друг к другу».

Моралисты обвинили бы Росса во всех смертных грехах, но ему вовсе не хотелось упиваться собственной виной. «Из ошибок прошлого надо просто извлечь урок, и только. Сейчас имеет значение одно лишь наше будущее, и я, я один, способен спасти нас от обломков прошлого. Джулиет слишком строга к себе и считает, что теперь недостойна счастья. Значит, мне предстоит найти способ сократить расстояние между нами».

Он глубоко вздохнул, пересек комнату и уселся с ней рядом.

— Теперь я все знаю, Джулиет. Ты права — правда причиняет боль, но кое в чем ты ошиблась. Я не возненавидел тебя, а по-прежнему люблю и все так же страстно желаю провести с тобой остаток жизни.

Она подняла на него заплаканные глаза, полные муки:

— Росс, я непростительно предала тебя. Как ты можешь желать продолжать жизнь со мной?

— Самым непростительным было то, что ты меня оставила, но это поправимо. — Он буквально расцепил ее холодные пальцы и взял ее руку в свою. — Ты не нуждаешься в моем прощении, Джулиет. Ты сама должна простить себя.

Губы ее скривились.

— Ты сравнил меня с леди Эстер Стэнхоуп, и это правда, ибо люди, которые больше всего заслуживают любви и верности, страдают от меня больше всех. Ты, мои родные, неродившийся ребенок…