Младший сын - Илона Якимова
Слово в слово как говорила о том же моя мать. Хорошо еще, хватило ума не сказать при ней. Материнскую любовь Агнесс снесли на свалку, так же как скорбь. Но, видит Бог, просчитались.
79
Уитсома я нашел во дворе, расхаживающим вдоль холла взад и вперед. Наш черный дрозд был в бешенстве — скакал вприпрыжку, раздувая перья. И все потому, что вожделенный пост, уже обещанный Хоумом, грозил уплыть у него из рук. Нет брака — нет казначейства. Я бы задумался, отчего Алекс так легко меняет жирное место на женщину — уж не навалял ли чего, что всплывет при следующем казначее, но Джеймс, как ни странно, нет — жаждал. Право, поддержал бы Адам его на епископат в Брихине вместо меня, меньше было бы теперь хлопот с обуревавшим ректора честолюбием. А мне бы вполне хватило кельи затворника в «Светоче»… хотя кому я лгу? Мне бы хватило, как же. Власть своей сладостью, своим дурманом может перекрыть всё, даже похоть, ибо она — та же похоть, но ко всем телам сразу. Особенно, когда единственно желаемое тело недоступно.
— Она кремень! — сказал он мне. — Сделай же что-нибудь!
— Чего бы вы хотели?
— Да, бумаги у нее. Но она не дает не только того, что обещал Адам в контракте, но даже того, с чем Агнесс пришла.
— Кто-нибудь может оспорить ее решение, предъявив контракт?
— В суде-то? Если Агнесс станет подавать прошение — то да, конечно. Но кто станет судиться за нее? И выиграет ли? Это время и деньги, Джон, и связи. А из связей у нее лишь младший брат Бакэн, которому бы со своими опекунами разобраться, да сестрица, родившая бастарда от покойного короля — которая ее на дух не переносит. И если она не хочет выходит замуж — а я не слеп, она не хочет, что бы ни говорила — то госпоже графине Босуэлл-младшей выгодна эта скупость госпожи графини Босуэлл-старшей… Нет, тут нужно полюбовное соглашение с леди Маргарет!
— Продать была ваша идея, — сказал я. — Теперь, как выясняется, дело идет о любви…
— Вот и потрудись из любви к… — огрызнулся он.
На минуту я похолодел, менее всего мне хотелось выдавать свой секрет еще и ему.
— … к покойному брату! Хотя бы ради памяти Адама следует позаботиться об Агнесс. Посмотри, что сделало с этой женщиной полгода вдовства. Оставить ее тосковать — и еще через полгода твой племянник полностью осиротеет. Хоум — не лучший вариант, возможно, для разумной женщины, но если он вернет ей радость жизни, радость материнства… Что ж, — Джеймс пожал плечами, — ему зачтется!
Родственные чувства у меня слабоваты, видать, полностью все ушли на Мардж и Адама. Так думал я, глядя на седую женщину, чьи серые глаза и горькая складка губ слишком явно напоминали меня самого. Любил ли я мать хоть когда-нибудь, кроме как в дни ее потерь? Очень давно, в самом нежном детстве, годы которого миновали и теперь большей частью казались сном. Взрослость наступает, когда видишь пороки своей семьи, своих родителей столь же равнодушно, как язвы общества. А любовь приходит, когда научаешься их прощать. Если, конечно, удастся простить.
— Матушка, благоволите показать черновик брачного контракта — тот, из-за которого лорд Хоум отбыл от вас в бешенстве еще в апреле.
Она не удивилась:
— Вот. К чему он тебе? Или ты решил, что быстрей убедишь меня разориться, чем бедняга Джеймс?
Я просмотрел статьи:
— Не разорять семью — не значит брать чужое, не так ли? Именно этим правилам учили вы меня с малолетства.
— Не брать чужое — не значит отдавать свое, — парировала она.
— Я не вижу тут своего…
— А я не вижу чужого.
Взгляды наши скрестились.
— Определись уже, Джон, на чьей ты стороне…
— Я всегда на стороне неимущих и слабых, леди, не затем ли вы отдали меня Церкви? Особенно теперь, если в неимущих оказывается одна из нашей семьи.
— Она не из нашей семьи!
Несколько мгновений леди-мать боролась с желанием вновь перечислить грехи Агнесс, однако устояла.
— Мне этот брак не нужен, — солгала равнодушно. — Или, во всякой случае, не нужен такой ценой. Я к ней… привыкла.
Еще бы нет. Власть-то в Хейлсе по-прежнему оставалась в руках леди-матери, как и не было короткого правления Агнесс Стюарт.
— А если этот брак нужен ей, она уйдет и с тем, что я предлагаю сейчас.
То же самое, что Агнесс говорила о Хоуме — сойдет и так. «Еще через полгода твой племянник осиротеет», отдавались у меня в голове слова кузена Уитсома. Нутром я чувствовал, что он прав.
— Отдайте мне подлинный контракт Адама и, если вы не видите здесь чужого, я сверю.
— Даже и не подумаю!
— Хорошо, я сверю по памяти.
— Откуда ты знаешь?
— Я не зря был вашим клерком, мне доводилось видеть эту бумагу — и Адам показывал.
И я принялся перечислять. У меня хорошая память. Даже слишком хорошая, сродни проклятию — я не могу забыть и то, о чем более всего желал бы забыть, сколько ни пробовал. С каждой новой статьей взгляд Маргарет Хепберн разгорался острей:
— Довольно! Замолчи. Чтобы там ни было у Адама, безумие нынче отдавать ей все это — все, что наша семья сможет применить с большим толком, чем вручить Алексу Хоуму, который растратит эти деньги в мгновение ока… я не отдам ей ни пенни больше, чем предлагала здесь!
И потрясла передо мной черновиком.
— И если ей этого мало, пусть сидит и дальше тут, в Хейлсе, незамужняя, до тех пор, пока не присмиреет и не научится ценить то, что дают.
О, она присмирела довольно — настолько, что непохожа сама на себя. Я видел такой же отрешенный взгляд в лазарете монастыря. Те люди умирали и без видимых ран на теле, просто переставали жить. Две равных невыносимости предалагали ей — клетка Хейлса либо брак с чужим человеком.
— Зачем же ей тут сидеть? — спросил я у матери. — Это ни к чему совершенно. Вам, помнится, не понравилось, леди, мое благочестивое желание принять строгий постриг у
