Герман Воук - Марджори в поисках пути

— Что это, черт возьми, праздник или похороны? Ну же, больше жизни! А то судья подумает, что он находится в доме престарелых! — И он громко запел песню, которую поддержало большинство членов семьи.

Судья Эйрманн помахал ему и рассмеялся.

— Обо мне не беспокойтесь. Уверяю вас, я получаю удовольствие.

— Это еще что, ваша честь! — прокричал Гарри. — Мы разогрелись и сейчас покажем вам, что значит праздник! Давайте, Дора, давайте, Леон, запевайте!

Мистер Моргенштерн сказал:

— Поднять дух — вот что нам нужно, Гарри. Вы так похожи на дядюшку. — Он бил по стакану вилкой в такт мелодии, и вскоре и сам присоединился к поющим. Пели все. Мистер Моргенштерн запел еврейские псалмы с еще большим воодушевлением, вызывая ответную реакцию семьи.

Ноэль повернулся к Марджори, глаза его блестели:

— Кажется, я начинаю постигать идею.

— О, это еще что! — улыбнулась Марджори. Ее настроение улучшилось. — Это только тень того, чем оно должно быть. Нам не хватает Самсона-Аарона.

— Я могу себе представить, — сказал Ноэль. — Я действительно понемногу начинаю понимать его и вас тоже.

Праздник продолжал набирать силу и становился все более веселым. В действиях мясника Гарри начали проявляться задатки лидера: он кричал и стучал так же энергично, как дядя, только не с таким юмором. Марджори чувствовала, как знакомое ощущение тепла разливается по телу. Сладкий вкус виноградного вина будил в ней детские воспоминания. Ее меньше всего заботило, что Ноэль и его родители подумают о ней, поэтому она решительно включилась в песнопение. Она заметила, что Ноэль и его отец принялись петь псалмы на английском языке, наблюдая, одновременно ли с другими переворачивают страницы. Улучив момент, Ноэль посмотрел на нее и спросил:

— Ты все понимаешь?

— Да, к счастью, мы учили иврит в течение нескольких лет, иначе я совсем забыла бы его.

— Английский ужасен, — заметил Ноэль, — по крайней мере перевод, выполненный еврейской общиной. Что касается меня, то я имею только общее представление, о чем идет речь. Но иврит обладает большой привлекательностью, пафосом и настоящей силой. Я вам даже завидую.

С таким же воодушевлением была исполнена следующая песня, и так как семья была полностью поглощена этим, судья Эйрманн поднял глаза от книги, его высокий гладкий лоб наморщился.

— Ну, конечно, мне кажется, я знаю эту песню, — сказал он дяде Шмулке. Он взял несколько тактов вместе со всеми, и Шмулка одобрительно закивал головой.

— Вот! — сказал судья. — По-моему, это та песня, которая перешла к немецким евреям. Моя мама обычно напевала мне ее в детстве. Я помню эту песню смутно, так как не слышал ее целых пятьдесят лет. — Судья Эйрманн присоединился к поющим, размахивая высоко поднятой рукой с указующим перстом. Это произвело сильное впечатление на семью. Когда песня закончилась, Гарри прокричал:

— Троекратное «ура» в честь судьи!

И вся семья принялась его приветствовать и громко аплодировать. Он всем с достоинством поклонился, явно польщенный, его длинное лицо раскраснелось, седые волосы растрепались, было заметно, как на шее у него пульсирует жилка.

Донесшийся из столовой грохот разбивающейся посуды указывал на то, что Невиль Саперстин вышел из состояния депрессии. Марджори обернулась и увидела, что Милдред Саперстин ползает на коленях и собирает осколки. Милдред перехватила ее взгляд и сердито сказала:

— Ну вот, это все, что я могу сейчас сделать. Сьюзен несносна. Она все время дразнит Невиля «Невиль-дьявол». Никакой ребенок, имей он мозги, не выдержал бы этого.

Гарри Моргенштерн прокричал в гостиную:

— Сьюзен, прекрати, слышишь? Перестань повторять «Невиль-дьявол». Тебе понятно?

— Да, папа, — пропищала Сьюзен и добавила: — Только один последний разочек, хорошо, папа? Невиль-дьявол!

И когда дети увидели, что за это не последовало наказания, они принялись скандировать: «Невиль-дьявол! Невиль-дьявол!»

Невиль слез со стула и, вбежав в столовую, завопил:

— Папа, я хочу мои самолеты! Дайте мне мои самолеты!

Моррис вскочил, позабыв, что чемодан, лежавший у него на коленях, был открыт; чемодан соскользнул с его колен, Моррис попытался его удержать, но опрокинул на пол, и сорок семь самолетов со звоном и шумом полетели под стол. Некоторое время стояла тишина, и даже Невиль закрыл рот и только смотрел расширенными глазами на отца.

— Ну и ну, — произнесла Милдред Саперстин ледяным тоном. — Ничего не скажешь, Моррис, прекрасная работа. Сейчас же собери все.

— Нет, нет! — вскричал Невиль. — Я не хочу, чтобы их собирали. Оставьте их на месте. Я должен устроить парад! — Он залез под стол, и было слышно, как он там двигает игрушки по полу.

— Что он собирается делать? — спросила озабоченно миссис Моргенштерн, обращаясь к Милдред. — Вытащи его, пожалуйста, из-под стола.

— Парад, — ответила Милдред. — Он ничего не повредит. Он только выстроит их в надлежащий боевой порядок, по три в ряд.

— Милдред, дорогая, — сказала миссис Моргенштерн, — только, пожалуйста, не под столом, где ноги сидящих и все такое.

— Тетя Роза, — вставил Моррис, — если вы хотите спокойной обстановки, поверьте мне, что это прекрасная идея. Он будет поглощен игрой. Его не будет слышно. Послушайте меня. Не обращайте на него внимания и…

В этот момент судья Эйрманн вскочил из-за стола с громким криком; отшвырнув стул, он схватился за ногу.

— А-а-а! Боже мой!

— Мой парад! Вы разрушили мой парад! — взвизгнул Невиль из-под стола.

— О Боже, — кричал сдавленным голосом судья, — маленькое чудовище разодрало мою лодыжку до кости! — Он закатал брючину и стал озабоченно разглядывать тонкую посиневшую голень.

Моррис Саперстин наклонился и вытащил из-под стола Невиля, завывая от боли и одновременно шлепая сына.

— Мои самолеты! Мой парад! Отдайте мой парад!

Теперь весь стол буквально ревел. Судья сказал Моррису:

— Боже мой, извините меня за резкость, но чего заслуживает этот ребенок, так это трепки, чтобы запомнил на всю жизнь. Она ему просто необходимо.

— Моррис! — крикнула Милдред, уставившись на судью. — Пойдем домой.

— Успокойся, Милдред, ради Бога, — сказал Моррис.

— Послушай! Мы идем домой! Собери игрушки.

— Я держу его, Милли! — Моррис тяжело дышал, продолжая борьбу с Невилем, напоминающую схватку с пойманным лососем.

— Милдред, дорогая, — сказал дядя Шмулка, — не уходите домой, это же праздник. Вы совсем ничего не ели. — Он протянул руки к Невилю. — Иди к дедушке, милый. — С поразительной готовностью Невиль, прекратив истерику, спустился с рук отца на колени к Шмулке и устроился поудобнее. Судья отодвинулся в сторону. — Успокойся, Милдред, все в порядке, — сказал Шмулка. — Он посидит со мной и будет хорошим мальчиком. Для дедушки он всегда хороший мальчик.