Паулина Гейдж - Дворец наслаждений

Он снова склонился над папирусом, а я, ничуть не устыдившись, решил, что все равно когда-нибудь все узнаю.

Оценки по военной истории понемногу улучшились, я более или менее научился концентрироваться на собственных делах, но все равно в часы отдыха я думал о великом и загадочном человеке, которому боги открывали свои тайны и который умел, как говорили, исцелять одним только взглядом. Он мог исцелить любого, только не самого себя. Торопливо проходя мимо жадно раскрытой пасти пилона, я думал о том, как оракул, весь замотанный в бинты, словно мумия, сидит сейчас в своем темном и молчаливом доме, где над верхушками деревьев тускло мерцают окошки верхнего этажа.

Однако, как только я миновал дом прорицателя, настроение у меня сразу улучшилось, и вскоре я свернул к воротам, ведущим в дом Тахуру. Стражники отдали мне честь, и я зашагал по песчаной дорожке, извивающейся среди густых кустов. Конечно, будь эта дорожка прямой, я давным-давно подходил бы к дому с колоннами, но отцу Тахуру очень хотелось создать впечатление большего богатства, чем у него было. Садовые дорожки петляли между пальмами, замысловато украшенными бассейнами и странной формы цветочными клумбами, потом вы попадали в мощеный двор, и только когда вы проходили последний поворот, перед вами неожиданно возникал дом. Все это очень смешило моего отца, который говорил, что усадьба напоминает ему мозаику, созданную одним не в меру восторженным художником, — от нее начинала болеть голова. Разумеется, все это отец говорил только дома. Мне же в этой усадьбе становилось немного душно.

И если сад утопал в зелени и разнообразных декоративных изысках, от которых негде было спрятаться, внутри дома было на удивление пусто, прохладно и просторно, а его покрытые плиткой полы и усыпанные звездами потолки дышали старомодным покоем и благородством. Немногочисленная мебель была простой и дорогой, а слуги — хорошо обученными, проворными и такими же молчаливыми, как и атмосфера утонченности, в которой они жили. Когда я вошел в зал, один из них бесшумно появился передо мной. Согласно этикету я сначала должен был засвидетельствовать свое почтение родителям невесты, но слуга сообщил, что они вместе с друзьями поехали обедать на реку. Госпожа Тахуру находится на крыше. Поблагодарив слугу, я пошел наверх по внешней лестнице.

Хотя солнце клонилось к закату и его последние красные лучи уже не обжигали, Тахуру пряталась в густой тени у восточной стены, утопая в подушках. Она сидела, сложив ноги крест-накрест, но ее спина при этом была прямой, узкие плечи не сутулились, а подол тончайшего желтого платья красивыми складками лежал на коленях. Возле девушки были аккуратно поставлены ее отделанные золотом сандалии. Справа находился поднос с серебряным кувшином, двумя серебряными чашами, двумя салфетками и блюдом с засахаренными фруктами. Перед Тахуру стояла доска для игры в сеннет с уже расставленными фигурами. Услышав мои шаги, девушка повернула голову и радостно улыбнулась, однако ее спина осталась по-прежнему идеально прямой, что, видимо, очень бы понравилось ее матери. Взяв Тахуру за руку, я слегка прикоснулся щекой к ее щеке. От нее пахло корицей и маслом лотоса, благовониями весьма дорогими и изысканными.

— Прости, что задержался, — поспешно сказал я, чтобы избежать упреков. — Я приехал грязный и усталый, поэтому сначала помылся, а потом проспал дольше, чем следовало.

Надув губки, Тахуру отняла свою руку и знаком пригласила сесть напротив. Доска для игры в сеннет оказалась между нами. На руке Тахуру был золотой браслет, который я подарил ей год назад в тот день, когда мы официально стали женихом и невестой. Он представлял собой тонкую полоску из электрона, украшенную крошечными золотыми скарабеями. Этот браслет стоил мне месяца работы у Верховного жреца Сета, когда в свободное от дежурства время я пас его скот. Зато на тонкой руке девушки браслет смотрелся восхитительно.

— Ну, если ты все это время видел меня во сне, то я тебя прощаю, — ответила Тахуру. — Я так скучала по тебе, Камен. Я думаю о тебе с утра до вечера, особенно когда мы с мамой заказываем ткани и утварь для нашего с тобой дома. На прошлой неделе приходил мебельщик. Сказал, что стулья готовы, и хотел узнать, сколько накладывать позолоты на подлокотники и какие делать сиденья — простые или с отделкой. Я думаю, пусть будут простые, хорошо?

Взяв в руки кувшин с вином, она ждала моего ответа. Я кивнул и стал смотреть, как, закусив своими белоснежными зубами нижнюю губу, она наливала мне вино, и тут взгляд ее густо обведенных черной краской темных глаз встретился с моим. Взяв из ее рук чашу, я пригубил вина. Оно было великолепно. Я сделал еще один глоток.

— Простые или затейливые, мне все равно, — начал я, но, заметив ее взгляд, понял свою ошибку и поспешно добавил: — Я хочу сказать, что не могу позволить себе слишком дорогую отделку. Пока не могу. Я же говорил тебе, мое офицерское жалованье невелико, и нам придется жить только на него. Да и дом мне обошелся недешево.

Губки надулись снова.

— Вот видишь, а если бы ты принял предложение моего отца и изучил производство фаянса, у нас бы сейчас было все, что нужно, — возразила она, что делала уже не в первый раз.

Я ответил резче, чем хотел бы. Этот спор мы вели уже давно, и каждый раз у меня появлялось ощущение тоски и досады, когда я видел, как беспечна и эгоистична моя невеста. Внезапно в моем воображении встала другая картина: скромная хижина, в которой жила женщина из Асвата в своей чистенькой нищете, и сама женщина, с ее грубыми ступнями и натруженными руками, и тогда я крепче сжал в руках чашу с вином, чтобы унять вспыхнувший во мне гнев.

— Я уже говорил тебе, Тахуру, что не хочу быть управляющим фаянсовыми мастерскими, — сказал я. — И не хочу идти по стопам своего отца. Я солдат. Когда-нибудь я, может быть, и стану генералом, но до тех пор я счастлив тем, что имею, и тебе придется с этим смириться.

Увидев, как задели ее мои слова, я пожалел о них. Надутые губки сменило настороженное выражение лица. Тахуру побледнела и откинулась назад. Прижавшись спиной к стене, она сложила на коленях свои выкрашенные хной и усыпанные кольцами руки и вздернула подбородок.

— Я не привыкла к бедности, Камен, — ровным голосом сказала она. — Прости мое безрассудство. Ты же знаешь, моего приданого нам хватит на все. — Она скорчила милую детскую гримаску, и мой гнев сразу прошел. — Я не хочу показаться тебе избалованной капризулей, — извиняющимся тоном продолжала она, — просто я боюсь нищеты. У меня всегда было все, что мне хотелось, даже если это мне было и не нужно.

— Бедная моя сестричка, — с укором сказал я. — Мы не будем жить в нищете. Нищета — это один стол, одна табуретка и один сальный светильник. Разве я не обещал заботиться о тебе? Будь умницей, выпей вина и давай поиграем в сеннет. Ты ведь даже не спросила меня, как прошла поездка.