Татьяна Алексеева - Декабристки. Тысячи верст до любви

Ознакомительный фрагмент

Мысль о паспорте вызвала к жизни новые воспоминания – о том, как она старалась его получить и как долго приходилось ей томиться в очередях и убеждать чиновников, что ей действительно необходимо уехать в Россию и что она не боится ни дальней дороги, ни жизни в чужой стране. Ей не верили: то, что совсем молодая девушка по собственной воле хочет предпринять такое далекое и в достаточной мере опасное путешествие, да еще сделать это в одиночестве, без надежных, способных защитить ее спутников, казалось работникам министерства иностранных дел в лучшем случае странным. А некоторые из них даже не слишком скрывали, что сомневаются в здравом рассудке мадемуазель Гебль. И как же ей тогда повезло, что ее попытками добиться разрешения на выезд заинтересовался сам глава министерства! Точнее – что этот глава был не только чиновником, но еще и писателем. Ни один обычный служащий не мог понять, что заставляло Полину предпринимать столь рискованное путешествие, и только тот, кто умел создавать на бумаге романтические истории, был способен догадаться, что ею двигало. Именно таким человеком и оказался министр Франсуа-Рене де Шатобриан.

Вспомнив разговор с этим уже далеко не молодым, но обладающим таким цепким, живым взглядом любопытных глаз человеком, Гебль вздохнула с легкой грустью. Знаменитый писатель пришелся ей очень по сердцу, и она сожалела, что больше никогда его не увидит. Но зато она получила от него такое замечательное напутствие, о каком не могла и мечтать, напомнила себе Полина.

– Я поражен вашей отвагой, – сказал он ей тогда, обмакивая перо в чернильницу и ставя свою подпись на разрешении покинуть Францию, которое Гебль уже почти не надеялась получить. – Я впервые встречаюсь с тем, чтобы юная девушка решилась на такой поступок. Это удивительно, мадемуазель!

– Чему же вы удивляетесь, ведь вы сами много путешествовали! – ответила Полина, и писатель посмотрел на нее с еще более глубоким уважением. Этим его взглядом она гордилась потом всю дорогу из Парижа до Руана, а после – до Кильбева и продолжала гордиться теперь, в преддверии последнего этапа своего пути. Именно Шатобриан своим удивлением дал ей понять, что задуманный ею переезд в Россию был не обычным делом, а очень смелым для женщины поступком. И хотя Полина вовсе не считала себя особо мужественной женщиной, думать о том, что она совершает нечто исключительное, ей было крайне приятно.

Она еще немного побродила по улицам и, наконец, свернула на ту, где находилась ее гостиница.

– Скоро отправитесь? – встретила ее в дверях грустная девочка лет десяти – дочка хозяев гостиницы. – Ребята говорили, что поднимается ветер, и все корабли теперь уйдут…

– Да, ветер уже есть, и я скоро уеду, но ты не расстраивайся, – погладила ее по голове мадемуазель Гебль. – Наш корабль уйдет, но потом вместо него придут другие.

Поднявшись в свой более чем скромный номер – из страха остаться в пути без денег Полина экономила на всем и заняла самую дешевую комнату на верхнем этаже, – она устало уселась на жесткую и неудобную кровать и принялась осторожно вытаскивать из прически удерживающие шляпку шпильки. Стоявшая на кровати корзинка, обвязанная сверху теплым платком, внезапно задрожала, и из-под платка высунулась крошечная мордочка щенка с блестящими черными глазами-бусинами. Полина отбросила шляпку и выхватила из корзины своего любимца.

– Ком, мой хороший, мой маленький! – Она чмокнула собачку в крошечный кожаный нос. – Заскучал по мне, да? Испугался? Напрасно боишься, я же обещала, что больше никогда тебя не оставлю!

Собачка в ответ негромко тявкнула, и девушка еще несколько раз поцеловала ее покрытую гладкой шелковой шерстью мордочку. Раньше она и представить себе не могла, что среди маленьких собак, предназначенных быть живыми игрушками знатных дам, могут встретиться по-настоящему преданные и способные полюбить своих хозяев животные. Но ее Ком был именно таким: когда получившая место в российском магазине Полина уехала из Парижа, щенок затосковал, стал отказываться от еды и в конце концов заболел. Мать Полины отправила его ей в Руан в корзинке, попросив кучера приглядывать за несчастным животным в дороге и не забывать его кормить, однако тот отнесся к этой обязанности не слишком ответственно, и к хозяйке Ком прибыл едва живым от голода. Однако уже на следующий день щенок активно лакал молоко, и его глаза светились радостью, а через неделю от его болезни не осталось и следа. Он весело играл с Полиной, тявкал на незнакомых людей, «защищая» ее от них, и грустил только в тех случаях, когда ей приходилось оставлять его одного в гостиничных номерах. Впрочем, девушка всегда старалась не уходить от него надолго и порой брала его с собой даже на встречи с довольно высокопоставленными чиновниками.

– Мы скоро уедем отсюда, уедем еще дальше, в Россию, – сообщила она щенку, который старательно лизал ее лицо. Ему было все равно, куда ехать – лишь бы ехать вместе с обожаемой хозяйкой.

Глава IV

Санкт-Петербург, набережная реки Мойки, 1825 г.

Как же ужасно он себя чувствовал! Насморк и кашель, мучившие его уже несколько дней, особенно усилились, дышать он мог только ртом, в горле першило так, что хотелось разорвать его ногтями! Если бы сейчас Кондратия Рылеева спросили, что является самым страшным злом в мире, он бы, не задумываясь, ответил: «Простуда!!!» И это было бы чистой правдой: в те дни, когда он болел, для него не было ничего хуже этого отвратительного недуга. А простужался Кондратий часто, почти каждую осень и зиму – дожди и мокрый снег Петербурга, пробирающий до костей ветер на улицах и сырые стены домов, в которых он жил, были слишком тяжелым испытанием для его здоровья. Правда, осенью 1825 года ему удалось счастливо избежать насморка, но болезнь взяла свое в декабре. И теперь Рылеев, так надеявшийся избежать в этом году простуды, снова не расставался с пачкой носовых платков и с трудом удерживался, чтобы не закашляться.

Рядом с ним сидели друзья, они решали такие важные вопросы, а он не мог сосредоточиться на том, что они говорили! Все его мысли были об одном: как бы не чихнуть в полный голос и как бы высморкаться в носовой платок незаметно от товарищей. «Ну когда же это кончится!» – с досадой думал он и о своей болезни, и о заседании руководства Северного общества. А потом, тихо кашлянув пару раз, безуспешно пытался взять себя в руки и думать о предмете обсуждения, а не о собственном насморке. Хорошо хоть все остальные, собравшиеся в его гостиной, отнеслись с пониманием к его самочувствию и спорили в основном сами, лишь изредка поворачиваясь к нему с вопросительным выражением лица.