Мишель Моран - Дочь Клеопатры

Ознакомительный фрагмент

— Вот теперь можно вести остальных, — сказал брат.

Вскоре все лошади до единой были на палубе.

Октавиан очень пристально посмотрел на Александра и заметил вполголоса:

— Мне говорили, твой отец был отменным коневодом.

— Да, — отозвался он, отводя глаза.

Цезарь кивнул, отвернулся и обратился к Юбе, словно память о нашем папе не стоила слишком долгих разговоров.

— Надеюсь, мы все забрали из мавзолея?

— Все до последнего таланта.

Солдат, у которого было брюхо, прищурился на солнце.

— А ожерелье девчонки? И диадемы?

— Нитки с камешками, — фыркнул Юба. — Может, еще одежду с детей снимете?

— Оставьте им то, что на них надето. Мы отплываем, — провозгласил Октавиан.

Александр потянулся взять мою руку, но я попятилась.

— Может, нам больше и не придется увидеть Мусейон… — Или дворец, или храм Исиды и Сераписа. — А я ведь ни разу не рисовала его с моря.

— Мы вернемся, — печально промолвил брат, глядя поверх воды на мраморный город, построенный нашими предками в течение долгих столетий.

Под ослепительным солнцем Александрия напоминала белоснежный маяк, зовущий домой величайшие мировые умы и души.

— Я побуду здесь.

— Октавиан уже на борту, — предупредил Александр.

— Кого это беспокоит?

— Уж тебя-то должно беспокоить, — ответил он, взяв Птолемея за руку, и с горечью человека, который более трезво смотрит на вещи, прибавил: — Ты видела, что было с нами за эти месяцы. Теперь и шагу не ступишь без его воли.

Я все-таки не спешила покинуть причал и тронулась с места только после того, как за нами явился Агриппа.

— Дверь закрывать нельзя, — наказал он, когда отвел нас троих в каюту, где мы с Александром обычно и жили во время морских путешествий с мамой. — Запираться — тем более.

— Даже во время сна? — спросил Александр.

— Даже тогда. Проголодаетесь — обращайтесь ко мне. Затошнит — выходите к поручням, только не вздумайте беспокоить Цезаря. — Агриппа кивнул за порог, где во внутреннем дворике, полулежа на кушетке, Октавиан склонился над свитком с тростниковым пером в руках. — Он занят с утра до ночи, много пишет, и если ему захочется шума, мы позовем рабыню с арфой.

Мы с Александром посмотрели на Птолемея. Сможет ли семилетний мальчик хранить молчание целых два месяца кряду? Тем более при открытой двери.

Опустившись на край кедрового ложа, я посадила братишку к себе на колени.

— На корабле нельзя шуметь, понимаешь?

Малыш усердно закивал, так что запрыгали золотые кудри.

— А мама с нами поедет?

Я посмотрела на Александра.

— Нет, мамы не будет, — мягко промолвил он. — Ты что, забыл?

На лбу Птолемея появились две крохотные морщинки.

— Она ушла к папе, в Элизиум?

— Правильно.

Александр присел на другую кровать, и мы, не сговариваясь, отвернулись друг от друга. Судно уже покидало гавань. Снаружи к Октавиану присоединились Агриппа и Юба. Через открытую дверь мы слышали каждое слово.

— Наконец-то все позади, — выдохнул Юба, устраиваясь на другой кушетке.

Цезарь оторвался от свитка.

— Все еще впереди. Войны кончаются только для мертвых.

— А может, Платон ошибался и тебе удастся переменить порядок вещей. Скажи, в Риме у нас остались враги?

Октавиан улыбнулся.

— Антоний оказал нам большую услугу, избавившись от Цицерона. Сенат получил хороший урок. Сенека и прочие дряхлые развалины приумолкли.

— На время, — предупредил Агриппа.

— Да, — с беспокойством ответил Цезарь. — Старики нам сейчас не опасны. Я собираюсь вернуть Сенату прежний вес и влияние. Пускай сынки богатых всадников, как раньше, стремятся попасть туда.

— Для этого их сначала придется выманить из веселых домов, — сухо заметил Агриппа.

— Тогда я закрою все эти притоны в Риме! — вспыхнул Октавиан. — Это настоящие рассадники бунта.

— И полу́чите новый бунт, — возразил Юба. — Юноши ходят туда от скуки, от нечего делать. Верните сенаторам деньги, могущество, и когда все решат, что вы намерены восстановить Республику, молодые люди по собственной воле покинут блудниц. Вот о чем позабыл Юлий Цезарь, вот чего вовсе не знал Антоний.

Мужчины разом обратили взгляды в нашу сторону. Октавиан поманил Александра пальцем.

— Я? — уточнил брат.

Захватчик молча кивнул, и тогда он покорно поднялся с кровати.

— Что ты делаешь? — разозлилась я.

— Меня зовут.

Едва он покинул каюту, как маленький Птолемей воскликнул:

— Больно!

Оказывается, я с такой силой прижала его к себе, что чуть не сломала братишке грудную клетку.

— Расскажи об отце, — промолвил Октавиан.

Александр посмотрел на меня через плечо, не понимая, в какую игру его втягивают. Затем произнес:

— Он любил мою мать.

— И лошадей.

Брат вскинул подбородок. Его длинный белый хитон захлопал на теплом ветру.

— Да. Он и меня посадил в седло, как только я научился ходить.

— Говорили, Антоний устраивал скачки чуть ли не семь дней в неделю. Это правда?

Александр ухмыльнулся.

— Правда. Скачки нравились ему больше всего на свете.

— Больше собственного царства, — добавил Цезарь, и брат болезненно вздрогнул. — Ну а твоя сестра? Отец и ее научил кататься верхом?

— Нет, — произнес он уже безрадостным тоном. — Она рисует.

Октавиан нахмурился.

— Разные здания, храмы, — пояснил мой брат.

— Покажи мне какой-нибудь из рисунков.

Александр вернулся в каюту, и я рассерженно замотала головой, прошипев:

— Никогда! Ты что, не слышал? Он думает, наш отец промотал свое царство.

— А разве папа любил что-нибудь больше вина и скачек?

Я вспомнила его предсмертную просьбу — и молча откинулась на подушки.

— Мне приказали, Селена. Что, если это проверка? Пожалуйста. Покажи ему вид на Александрию. Тот, который ты рисовала из храма Сераписа.

Птолемей посмотрел на меня большими голубыми глазами, полагая, что я попрошу свой альбом.

— Селена, — тревожно шепнул Александр. — Они ждут.

Это была правда. Мужчины следили за нами сквозь листья посаженных в глиняные горшки пальм, но, к счастью, не могли слышать нашей приглушенной перепалки.

— Ладно, подай альбом.

Птолемей переполз через всю кровать и бережно, словно редкое сокровище, передал мне рисунки в кожаном переплете, на котором Хармион золотыми чернилами вывела аккуратную надпись. Дочь знаменитого в Египте архитектора, она с юных лет усвоила две науки — умение ценить красоту зданий и восхитительный почерк, без которого зодчему не обойтись. От нее обе эти страсти передались и мне.