Натали Питерс - Опасное наваждение

До берега было около мили. Я устала и ослабела, а моя ноша невыносимо тянула ко дну, но мне как-то удалось дотащить Сета до берега.

Наконец мы оказались на твердой земле. Здесь было топко и грязно, но я никогда еще с таким удовольствием не ощущала под своими ногами землю. Сет лежал на спине, а я, прижавшись ухом к его груди, пыталась уловить биение сердца, но тщетно. Я положила Сета на живот и повернула ему голову набок. Потом села на него верхом и стала выгонять воду из легких так, как это делал когда-то Любов с цыганским мальчиком, который упал в пруд. После того случая всем в таборе пришлось научиться плавать. Мальчик выжил, поэтому я была уверена, что и Сет тоже выживет.

– Ну, дьявол! – кричала я. – Дыши! Живи!

Я изо всех сил сдавливала Сету руками грудную клетку, и у него изо рта выплескивалась вода, но он не подавал никаких признаков жизни. Никакого даже самого слабого движения воздуха возле носа или рта.

И вдруг раздался булькающий звук. Сет закашлялся и сделал судорожный вдох. Он дышал! Мое лицо было мокрым от речной воды, а, может, от слез или пота – я не знала, но меня переполнял почти священный восторг. Он жив, и это я спасла его!

Я продолжала делать искусственное дыхание, пока Сет не задышал сам, а когда он пошевелился, я приподняла его на руках, чтобы он не задохнулся, когда начнется рвота. И тут его вырвало, потом еще раз, и еще, а когда он наконец пришел в себя, я перевернула его и положила его голову к себе на грудь. Сет открыл глаза и заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд на моем лице.

– Цыганка, – еле слышно проговорил он. – Ну и видок у тебя.

Я засмеялась. Конечно. Распущенные волосы слиплись от грязи, сажа на лице размазана слезами, и еще этот отвратительный запах рвоты и речной тины.

– Ты на себя посмотри, горгио, – усмехнулась я. – Зато мы оба живы, да? Как здорово!

Сет снова закрыл глаза и застонал. Я внимательно осмотрела его. На голове кровавая рана – вероятно, его ударило упавшим рангоутом, и он потерял сознание. Его больная нога покраснела и распухла, влажные от пота руки горели. Его трясло – по-видимому, начинался жар. Я спасла Сета из пучины вод, но каждую минуту могла снова его потерять.

Я оттащила Сета повыше на траву под молодые сосны. Поблизости не было видно ни дома, ни мостков – никаких признаков жизни. Я сняла с себя промокшее платье и укутала Сета. Потом пошла к берегу посмотреть, не остался ли еще кто-нибудь в живых. Корабль затонул на середине реки, и я понадеялась на то, что спасшиеся матросы поплыли на противоположный берег.

Футах в двадцати от меня на воде покачивался какой-то коричневый предмет. Я пригляделась. Мой чемодан! Я с ликующим воплем бросилась в реку, вытащила чемодан на берег и открыла. Да, да, сухое платье, одеяло, лекарства и спирт! Я мигом вернулась к Сету, укутала его в одеяло и более тщательно осмотрела раны.

На голове у него была скорее шишка, чем рана, и я здесь вряд ли чем-нибудь могла помочь, разве что обмыть ее и приложить мокрую холодную тряпку. Поэтому я занялась ожогами. Я знала, что ожоги – самые опасные раны, потому что обнажившаяся кожица очень чувствительна к любой инфекции. В чемодане нашлись спички, и я развела огонь. Я бросала в костер ветки, сухую траву и все, что смогла найти, пока он не запылал не хуже «Делта Белл». Огонь дал нам тепло и позволил мне, несмотря на сгущавшиеся сумерки, заняться ранами Сета, которые не могли ждать до утра.

Я, как могла, очистила их водой и спиртом, смазала особой цыганской мазью, которую всегда носила с собой, и перевязала полосками ткани, оторвав их от своей ночной рубашки. Слава Богу, Сет был без сознания, иначе бы мне досталось, когда спирт попал на открытую рану. Закончив перевязку, я подбросила в костер еще веток, удивляясь, что огонь может одновременно быть и разрушителем, и спасительным источником тепла. Потом я легла рядом с Сетом и обняла его. Мы оба тут же провалились в сон.

На следующее утро я нашла на берегу тело капитана Сьюарда. Я сняла с него одежду и зарыла тело в землю. Потом выстирала белье и высушила на солнце. По крайней мере Сету будет что надеть. Они со Сьюардом были примерно одного роста. Затем я занялась поисками пищи. Среди выброшенных на берег обломков парохода я нашла только бутылку бургундского, потрепанный лоскут парусины и несколько кусков веревки. Все это я собрала и принесла к костру.

Сет бредил. Я обмыла его холодной водой, надеясь, что его организм достаточно силен, чтобы справиться с лихорадкой. Однако полной уверенности у меня не было, так как я помнила, как он вел себя на пароходе всю последнюю неделю: долго лишаемый еды и сна организм не может сопротивляться болезням. Я ужасно хотела есть, но боялась надолго оставить Сета одного. Поэтому я приказала своему урчащему животу умолкнуть и набраться терпения. В чемодане лежала икра, но едва ли это была подходящая для нас еда.

Я часто меняла повязки на ожогах и внимательно оглядывала раны, боясь увидеть признаки инфекции. В полдень я сделала из найденной парусины подобие тента, чтобы прикрыть Сета от солнца, которое хоть и не палило, но было достаточно жарким, чтобы ухудшить его лихорадочное состояние. И я ждала, убеждая себя, что нет смысла на что-то надеяться или о чем-то сожалеть. Я просто каждую минуту и каждый час должна была делать все, что в моих силах.

Я не думала, что делаю это из любви к нему, и убеждала себя, что поступила бы так же с любым человеком или даже животным. Но это, конечно, было неправдой. Его раны явно болели, и мне казалось, что это болит частичка меня. Когда он шевелился, стонал или вскрикивал, я чувствовала пронизывающую боль в ноге, руке, во всем теле. Сет был частью меня, а я частью его. Да, именно так.

Спасение пришло днем в лице фермера, который ездил в Сент-Луис покупать зерно. Я услышала далекий шум телеги и побежала на звук. Я выскочила на дорогу и, наверное, испугала беднягу до смерти, когда вдруг оказалась прямо перед его мулом. Я размахивала руками, как безумная, и кричала, чтобы он остановился. Он последовал за мной к нашему импровизированному лагерю и согласился, что нужно немедленно отвезти Сета к нему на ферму. Дорога заняла три часа, но мы успели до темноты.

Я сидела на краю телеги, прижимая Сета к себе и пытаясь как-то уберечь его от толчков, потому что дорога была сплошь в рытвинах и ухабах. Я шептала ему нежные слова, которыми обычно успокаивала лошадей, и они на него, кажется, тоже действовали.

Фермера звали Курт Геллер. Он был худощавый, молчаливый, но добрый и гостеприимный, такой же, как и его жена. Они приняли нас и благодарили Бога, что мы уцелели в этой страшной катастрофе. Сами они приехали в Америку из Германии и пришли в восторг, когда узнали, что я могу разговаривать на их языке.