Бетина Крэн - Последний холостяк

Вдруг Паддингтон помрачнел и с беспокойством уставился в окошко. Сидевший напротив него в карете Деном Херриот, один из опытнейших британских адвокатов, хранил молчаливое спокойствие. В предварительном разговоре, состоявшемся в его конторе, он ограничился замечанием, что обвинение, выдвинутое против графа, весьма серьезное и наверняка его дело будет слушаться в уголовном суде Олд-Бейли.

Слова «уголовный суд», «слушание дела», «обвинение» уже сами по себе страшно напугали Антонию. Она даже представить себе не могла Ремингтона на скамье подсудимых, отвечающим на вопросы юристов и свидетелей, доказывающим публично свою невиновность. Да как они посмели обречь на такое оскорбление самого добропорядочного, ответственного и принципиального человека? Кому в голову пришло обвинить его в подрыве общественной морали? Ей все еще казалось, что все случившееся с графом Карром – досадное недоразумение, которое разрешится в ближайшее время самым благоприятным для него образом. Увы, Паддингтон и адвокат почему-то не разделяли ее оптимизма.

Дядюшка графа опустил стекло кареты и свистнул. Стоявший на углу шустрый мальчуган подбежал к их экипажу, сунул ему дневной номер «Гафлингерс газетт», получил свой шиллинг и убежал. Заглянув через плечо Паддингтона, Антония прочла заголовок «Лорд Карр арестован за подрыв общественной морали!» и похолодела от ужаса.

Паддингтон стал читать статью вслух, и охватившее Антонию смятение сменилось яростью и желанием опровергнуть выдвинутые против Ремингтона беспочвенные обвинения. Несомненно, во всех свалившихся на графа бедах были виноваты подлые и лживые репортеры. Это их домыслы вызвали гнев королевы и привели в действие колеса судебной машины. Сначала появилась статейка о необычном споре, заключенном Ремингтоном с ней, Антонией Пакстон. Потом – репортаж о скандальном происшествии в его доме, затем – история о его мнимом нападении на женщин на улицах Лондона…

Ком подкатил к горлу Антонии, когда ей вспомнились все другие звенья этой роковой цепочки событий, обернувшихся большой бедой для Ремингтона: абсурдное обвинение графа в том, что он принуждает женщин к непосильной работе; репортаж с шабаша, устроенного суфражистками; слухи о его пагубном вмешательстве в чужие браки с целью разрушить их и тем самым расшатать нравственные устои Британской империи. Да за такие преступления его вполне могли и казнить!

Самое ужасное во всей этой дикой истории было то, что напечатанной в «Гафлингерс газетт» белиберде наивно верили добропорядочные подданные ее величества и даже сама королева! За графом Карром отныне прочно закрепилась скверная слава беспринципного развратника и разрушителя общественной морали. И ведь не знай она истинного положения вещей, подумала Антония, вполне возможно, что и сама потребовала бы публичной казни этого негодяя.

Экипаж остановился, извозчик спрыгнул с козел и распахнул дверцу. Ощущая себя пособницей опасного злодея, Антония спустилась по ступенькам на тротуар. Вестибюль Скотланд-Ярда кишел полицейскими в униформе и разношерстной публикой: здесь можно было встретить и нищего оборванца, и прилично одетого господина, и свидетеля, и просителя, и обвинителя, и защитника. Дежурный офицер, к которому они обратились за справкой, направил их вверх по лестнице в приемную, где другой полицейский, выслушав адвоката Денома Херриота, объяснившего ему суть проблемы, с подозрением покосился на Антонию и спросил:

– А кем вы доводитесь арестованному? Женой?

– Нет, подругой, – покраснев, ответила она.

– Все ясно. – Полицейский усмехнулся и сказал Паддингтону и адвокату, что они двое могут пройти вместе с ним. – А вам, мадам, придется подождать вон там. – Он указал Антонии на стулья в дальнем конце комнаты. – Женщины к заключенным не допускаются, за исключением их жен. Инструкция, не обессудьте! – Полицейский кивнул ее спутникам и повел их куда-то по коридору.

Антония готова была провалиться сквозь землю от стыда и негодования, но молча проглотила эту горькую пилюлю. Что за дурацкие правила? Почему даже в тюрьме права женщин ущемляются? Отчего у жен их больше, чем у любовниц? Разве не бывает, что последние значат для мужчин больше, чем их законные жены? Выходит, спать с мужчиной, пока тот на свободе, любовница может, а проведать его в тюрьме – нет? Антония битый час спорила сама с собой, но так и не нашла никакой логики в таком распорядке.

Появившиеся наконец Паддингтон и Херриот выглядели раздраженными и подавленными. Ничего не объяснив Антонии, они увлекли ее к выходу. На вопрос о здоровье графа Паддингтон ответил, что дорогой племянник выглядит бодрым, хотя его и содержат в кандалах.

– Какой позор – надеть железные оковы на аристократа! – негодовал адвокат Херриот. – Вот увидите, какой грандиозный скандал разразится в парламенте, когда там об этом узнают. Его не хотят отпускать вплоть до предварительного слушания дела. Я пригласил для его защиты барристера Кингстона Грея, одного из лучших юристов империи. Уж он-то сумеет доказать невиновность сэра Ландона. Но сначала нужно сделать все возможное для скорейшего освобождения графа под залог.

Уже в карете, по дороге домой, навещавшие графа джентльмены вспомнили, что он просил их передать Антонии привет и рассказать ей, в чем его обвиняют. Антония была потрясена, узнав, что Ремингтону ставят в вину разрушение им семейного союза пятерых его приятелей, а также распространение аморальных и бунтарских идей среди населения с целью опорочить священный институт брака и другие главные нравственные ценности Великобритании.

– Какое чудовищное мракобесие, – только и смогла промолвить она, ошеломленная до полуобморочного состояния.

– Обвинение составлено столь искусно, – заметил адвокат, – что не потребует особых доказательств. Достаточно лишь предъявить судье копии его статей и выступлений в палате лордов. Что же до другой части обвинения, то в его основу лягут показания свидетелей.

– Неужели ее величество королева Виктория допустит, чтобы знатного аристократа засудили на основании лживых публикаций в бульварной газетенке? – спросила Антония. – А к раздорам в семьях своих знакомых он вообще не имеет отношения! Бред какой-то…

– К сожалению, бедняга Ремингтон чем-то насолил ее величеству… – наморщив лоб, произнес Паддингтон. – Она не переносит разговоров об эмансипации женщин и не терпит рассуждений об их участии в бизнесе или какой-либо профессиональной деятельности. Вся эта бессмысленная шумиха вокруг его имени в прессе переполнила чашу ее терпения.

– Следует ли из этого, что брошенные своими женами мужья будут вынуждены свидетельствовать под присягой против Ремингтона в суде? – спросила Антония у адвоката, вновь приходя в жуткое волнение.