Кристина Додд - Древнее проклятие (Грешный и влюбленный)

— Что это вы держите, дитя мое?

На миг ей захотелось спрятать свое оружие за спину, как будто он застал ее на чем-то недозволенном. Но вместо этого она гордо выпятила подбородок и сказала:

— Это — моя защита.

— Что даст вам эта защита? Вы же не сможете ею воспользоваться. Вы не сумеете поднято руку на человека.

Его уверенность внушила ей сомнение, но она отбросила минутное колебание:

— Я ребенка защищаю. Значит, смогу.

Он огляделся вокруг, пристально вглядываясь в царящий мрак.

— Так, выходит, это Гейл осталась на фабрике.

— Нет!

Он опять поглядел на нее.

— Вы уже сами все выболтали, глупая женщина! Что же еще могло заставить вас вернуться, после того, как вам посчастливилось убежать?

Пусть он безумен, но кое-что он видит и понимает слишком хорошо. Но она не отдаст ему Гейл! Девочка и так уже очень многое утратила по вине этого человека, и нельзя позволить ему отнять у нее саму жизнь. Гейл ничем не заслужила такую участь.

— А может, я вернулась, чтобы поглядеть на душегуба. На убийцу.

— Это не убийство было, я вам сказал! — Над их головами как раз зияла зазубренными краями дыра в кровле, и настоятель поглядел в темное небо, словно надеясь, что небеса помогут ему сдержаться и обуздать свои гнев. — Это была справедливость Божия. Господь так судил.

Тут уж Силван не выдержала. Такая злоба обуяла ее, что даже страх куда-то исчез.

— Как вы смеете? Вы устраиваете взрыв на фабрике, гибнут люди — и вы объявляете свое преступление судом Божиим. Какое кощунство!

Отец Доналд выпрямился, став как будто еще выше, и заговорил увещевающим глубоким голосом, таким голосом, каким он обычно обращался к своей пастве.

— Вы лишены дара разумения. Я не обязан давать вам какие-то объяснения. — Он сделал шаг к ней. — Господь карает восстающих против его воли.

На лице его не было ни гнева, ни злобы, одна только ясная и твердая решимость. И вот тут Силван стало по-настоящему страшно. Она поняла, сколь тверда его вера в себя как в орудие Бога. Никакие доводы рассудка не способны убедить его. Пальцы Силван вцепились в шаль с такой силой, что даже суставы заболели, и ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы преодолеть дрожь в голосе.

— Если я сейчас умру и отправлюсь в пределы Божий, и Он спросит меня, почему я явилась так преждевременно, что мне ответить Ему?

— Вы — всего только женщина, к тому же — дурная. Потому у вас не будет возможности беседовать с Господом.

И тут глубокий голос Ранда произнес:

— Тогда, быть может, вы объясните это герцогу Клэрмонтскому, господину вашему на этой грешной земле.

Силван почувствовала слабость — ноги ее подкосились и она едва не упала.

Ранд пришел. Пришел тогда, когда она уже потеряла всякую надежду. Слезы радости брызнули у нее из глаз. Безудержные слезы. И тут ей стало стыдно своей слабости. Неужели прав отец Доналд и она даже защитить себя не в силах? Размахнувшись своей пращой, она сумела рассчитать удар так, что камни стукнули по металлической трубе, которую держал настоятель, и эта труба выпала, вылетела из его рук. Священник кинулся к Силван, но она отскочила, и рука его схватила пустоту. — Да, ваша правда, отец настоятель. Не в силах я причинить вам вред своим оружием. И все-таки оно мне пригодилось.

Он попытался достать ее, но в этот момент Ранд подскочил к нему сзади и его карающая десница обрушилась на голову отца Доналда.

Священник повалился на штабель черепицы, и шиферные плитки с шумом разлетелись по полу.

Ранд подошел к поверженному противнику.

— А теперь объясните мне, почему это вы — не убийца.

С трудом поднявшись на ноги и ощупывая разбитую челюсть, священник мрачно проговорил:

— Я полагал, что все будут на свадебном пиру, когда взорвется эта адская машина, это измышление дьявола. Но Господь судил иначе. То, что произошло — произошло по Божию соизволению и попущению, я ничего для этого не сотворил.

— Будь ты проклят! — Ранд в ярости схватил его за горло. — Ты убил моего брата, и в тебе нет даже смелости признать это. Ты просто жалкий трус.

Удары посыпались один за другим, голова священника беспомощно моталась из стороны сторону.

Но вот кто-то схватил Ранда за руку.

— Ранд, перестань, прекрати. Ты его покалечишь.

— Знаю. — Ранд жадно хватал воздух ртом. — Я и хочу его покалечить.

Кто-то дотронулся до его лица.

— Не надо, я не могу на это смотреть.

Ранд заглянул в лицо Силван, и его кровавая ярость стала понемногу отступать, повинуясь власти ее встревоженных, любящих глаз.

— Ранд?

Она его просила, даже умоляла, и он не мог ей отказать.

— Ладно. Не буду его убивать.

— Спасибо, — Она поцеловала суставы его пальцев в тех местах, где кожа была содрана и все горело. — Спасибо.

Медленно приходя в себя, он погладил ее щеку там, где показалась ямочка.

— Если б не ты… Не будь это для тебя…

И тут боль взорвалась в его бедре, в паху. Он захлебнулся криком, скорчился, а настоятель, пошатываясь, снова и снова пинал его своими тяжелыми, твердыми, блестящими сапогами.

— Ты дерзаешь восстать против ярости Божией?

— Ты не Бог! — закричала Силван, набросившись на него со сжатыми кулачками. Но отец Доналд отпихнул ее, и она отлетела в сторону.

А Ранд крикнул:

— Ты — убийца! Рехнувшийся убийца!

Отец Доналд не обратил ни малейшего внимания на его крик, он гнался за Силван со всей злобной мстительностью человека, услыхавшего Правду и возненавидевшего эту правду. Ранд попытался вскочить на ноги. Но избитое тело не повиновалось, и он снова рухнул на землю а священник возвышался над упавшей на пол Силван. Ранд судорожно тянул руку в поисках оружия, потом подполз к тому отрезку трубы, которую держал совсем недавно в своей длани его преподобие. Пальцы Ранда сомкнулись, охватив гладкий, холодный металл.

Но что-то вдруг упало с темнеющего неба на спину викария. Тот вскрикнул, и существо, повисшее на его плечах, тоже пронзительно заверещало.

Гейл. Это была Гейл!

Священник дергался из стороны в сторону, стараясь сбросить с себя девочку, но Гейл вцепилась ему в волосы, да еще запустила свои когти в его лицо. Мотая головой от боли, он сумел нащупать лодыжку Гейл и резко потянул, но девочка изо всей силы пнула в спину его преподобия другой ногой.

Тем временем Ранд сумел подняться. И по всему его существу разлилось сладостное чувство облегчения: он не утратил способности стоять на своих собственных ногах. Правда, судороги, сводившие икры, мешали ему уверенно двигаться. Чего доброго, он снова рухнет. В таком состоянии нечего думать о мести за брата, а он отчаянно хотел отомстить. Зло не должно остаться безнаказанным.