Марина Фьорато - Мадонна миндаля

Шпага и аркебуза.

Вероника быстро забросала их землей, и вскоре они скрылись из глаз.

А в душе Симонетты вдруг воцарилась та же пустота, что и на этой взрытой, лишенной растительности черной земле, она не находила прощальных слов, не могла вспомнить ни одной подходящей молитвы или погребальной песни, душу ее охватило одно лишь всепоглощающее чувство: свершившейся справедливости. Нет, ей вовсе не хотелось хранить в своем доме фамильный меч, принадлежавший предкам Лоренцо, и зимними вечерами предаваться сентиментальным воспоминаниям о своей первой любви, как не хотелось и передавать этот меч одному из своих сыновей — ведь никто из ее мальчиков никогда уже не сможет назвать себя сыном Лоренцо.

Так что и фамильный клинок тоже обрел здесь свой конец.

Пусть имя ди Саронно отныне будет связано с торговлей, но не с оружием и войной, думала Симонетта. И сама она будет столь же сильно гордиться этим именем, как гордились им когда-то предки Лоренцо. Мир продолжает вращаться, и сражения тоже продолжаются, но она, Симонетта, не будет иметь к ним никакого отношения. Теперь у нее есть дело, которое создает жизнь, а не разрушает ее. И Бернардино тоже никогда не убивал и не увечил людей, всю свою жизнь он старался сделать этот мир красивее, и после него мир будет куда лучше, чем до его появления на свет.

После свадьбы с Симонеттой к художнику вернулась прежняя страсть к работе, и он сразу же начал писать портрет жены, где изобразил ее в виде Богородицы. Его восхищали те перемены, которые в связи с беременностью возникали в лице Симонетты и ее фигуре, ему казалось, что она и есть воплощение той смертной Мадонны, в которую он так верил. На этой картине, пока еще не завершенной и прислоненной к стене у камина, чтобы немного подсохла глазурь, Симонетта выглядела совершенно безмятежной, черты ее чуть округлившегося лица были спокойны, как и все ее тело, а сама она словно светилась затаенным внутренним светом, знакомыми выглядели лишь ее белые руки. Она прижимала к груди спящего Илию, а рядом с ней стояла сестра Бьянка, благожелательно глядя на них обоих.

— Я назову эту картину «Богородица с Младенцем и поклоняющаяся ей монахиня», — провозгласил Бернардино, воздавая честь своей подруге, которая уже, разумеется, давно вернулась в монастырь Сан-Маурицио и вновь приступила к своим многочисленным обязанностям аббатисы.

Симонетта, покорно отсидев перед художником положенное время, заметила, что у портрета нет ни заднего плана, ни какого-либо окружения. Все трое, она сама, Илия и Бьянка, казалось, плыли в воздушном пространстве, и ни сзади, ни вокруг них не было ничего, только блестящий слой глазури. Илия даже поддразнил Бернардино, которого теперь звал отцом:

— Может, мы духи, мама? Вроде всяких там привидений и сказочных существ, что летают над равнинами Ломбардии?

И он принялся носиться вокруг дома с пронзительными криками «Бу! Бу!», строя младшему брату страшные рожи и пытаясь его напугать. Бернардино только усмехнулся, но ничего не сказал, и лицо у него осталось непроницаемым. Когда же Симонетта, поняв, что тут есть некая загадка, принялась задавать ему вопросы, он отвечать на них отказался, сказав, что фон для ее портрета — это сюрприз.

— Ты сама все увидишь в день своих именин, — пообещал он. — Это совсем скоро. Всего через месяц тебе исполнится двадцать один год.

И Симонетта больше не стала ни о чем его расспрашивать, она и так чувствовала себя необыкновенно счастливой, ожидая своего первенца. Да и двое других, приемных, сыновей доставляли ей немало радости. Особенно же приятно ей было сознавать, что, как говорил Бернардино, их дети будут воспитаны, чтобы «жить за счет кисти художника, а не шпаги». Стоя сейчас посреди поля брани, Симонетта даже слегка усмехнулась — уж больно слащаво звучали эти слова, вдруг вспомнившиеся ей, впрочем, подобное высказывание вполне подошло бы для герба Бернардино Луини, если бы у него, разумеется, был свой герб. Симонетте вдруг страшно захотелось поскорее вернуться домой, к своей семье, однако здешние ее дела были еще не доведены до конца, и она, отпустив Веронику, сказала ей:

— Иди, подожди меня немного, я скоро.

Нагнувшись, Симонетта снова приложила ладонь к земле над той могилой, которую только что засыпала Вероника. Там, в этой могиле, лежали покрытые кровью Лоренцо его шпага и убившая его аркебуза.

— Ты был моей первой любовью, юный муж мой, — сказала Симонетта, — но теперь я стала взрослой женщиной. Мир наш, совершив поворот, переменился и унес тебя от меня, да и сама я тоже очень изменилась.

Из выреза кружевного лифа Симонетта вытащила молочно-белое ядрышко миндаля, согревшееся у нее на груди, и втиснула его в холодную землю. В точности таким же орешком Лоренцо угостил ее в день их свадьбы. Закапывая орешек в землю, возвращая его земле, Симонетта словно совершала некое жертвоприношение, подобное тем, что совершали древние римляне в честь богини плодородия, прося ее быть милостивой к ним и взрастить их посевы. Тот Бог, в которого снова верила сама Симонетта, находился сейчас на своем месте, в раю. Годы ее тяжких сомнений остались позади, теперь она была счастлива. Пора было попрощаться и с Лоренцо, и с печальным прошлым.

— Прощай, — сказала она и поклонилась могиле, в которой лежали шпага и аркебуза.

Потом с трудом выпрямилась, поддерживая руками живот, круглый, как тыква, и почувствовала, что ребенок внутри брыкается с какой-то особой силой и настойчивостью. Симонетта даже негромко охнула от боли и некоторое время не могла сделать ни шагу. В то же время ее охватила радость: значит, уже скоро! Она увидела, что Вероника шагает к ней с озабоченным выражением лица, и покачала головой, желая успокоить служанку. Вероника кивнула и улыбнулась. Болезненные толчки в животе прекратились, все опять было хорошо. Да, более чем хорошо, просто прекрасно! И облака на небе вдруг рассеялись, а солнце засветило как-то особенно ярко. И Симонетта неторопливо двинулась к карете, ни разу не оглянувшись назад. Она решила, что всегда будет вспоминать Лоренцо только с радостью и каждый год в этот самый день будет заказывать мессу за упокой его души в церкви Санта-Мария-деи-Мираколи. Если раньше она, оглушенная горем и лишившаяся средств к существованию, никак не могла позволить себе отправлять этот священный обряд, то теперь Лоренцо наконец получит все то, что давно уже должен был получить.

Саронно. Сердце Симонетты сладко заныло при мысли о том, что вскоре, всего через несколько часов, она вновь увидит мужа и сыновей. Она подняла руку, желая пригладить пышные непокорные кудри, и в солнечных лучах у нее на пальце сверкнуло обручальное кольцо. Симонетта вытянула перед собой свои странно одинаковые белые пальцы, любуясь красотой кольца и гордясь им, как и любая недавно вышедшая замуж женщина.