Шарлотта Бронте - Заклятие (сборник)

Пока писала, мне стало совсем грустно, а сейчас уже первый час ночи, так что, дорогая бабушка, желаю Вам всего наилучшего.

Ваша любящая внучка

Мария Генриетта Уэлсли

P.S. Утверждают, будто в постскриптумах женщины пишут то главное, что хотели сказать, что сильнее всего занимает их мысли. Думаю, мое теперешнее письмо не станет исключением из правила. Вы наверняка слышали о кончине лорда Альмейды. Я узнала о ней только из официального сообщения в газетах. Заморна ни разу не обронил при мне имя юного принца. С самого нашего знакомства и по сию пору он деликатно избегал говорить о прошлом, хотя, боюсь, часто о нем думает. Так вот, моего пасынка похоронили две недели назад, в полночь, в королевской усыпальнице Уэлсли. Насколько я понимаю, присутствовали только ближайшие родственники и еще два человека, которых никто не знает.

Бабушка, я бы прямо сейчас отдала тысячу фунтов, чтобы узнать, кто такой Эрнест. Он сын Заморны, в этом я не сомневаюсь, поскольку видела мальчика, но кто его мать? Знаю, чье имя Вы назовете, но ваша догадка ошибочна: нет, не М.Л. Я очень серьезно спросила Эдварда[24], и он так же серьезно, без промедления ответил, что не она. Я совершенно лишилась покоя. Дремлющие во мне искры женского любопытства разгорелись жарким огнем. Я решила выяснить, что смогу, и, кажется, частично в этом преуспела. Чарлз сказал, что Эрнест и его воспитательница по-прежнему живут на вилле Доуро. И вот, как-то вечером на прошлой неделе, я надумала туда съездить – погода была как раз для прогулок – и нанести им визит. Мне хотелось узнать, действительно ли мисс Лори так хороша собой, а Фицартур так похож на отца, как утверждают. Я понимала, что рискую навлечь на себя мужнино неудовольствие, однако женское любопытство одолевает любые преграды. К тому же герцог был в Адрианополе, за двести миль отсюда, и я сочла, что опасность невелика. Итак, я велела подать карету и тронулась в путь.

Я въехала в именье за два часа до заката, и торжественная тишина вечера напомнила мне Перси-Холл. Чтобы стук колес не выдал мое приближение, я вышла из кареты еще до того, как впереди показалась усадьба. Свернув с главной дороги, я выбрала более короткую тропку, вьющуюся меж деревьев к саду. Все было таким спокойным, таким тенистым и тихим, что я не удержалась от искушения подняться по склону и немного погулять в сумеречных аллеях, манящих райскими видами. Я брела и брела, забывшись в своих мыслях, и внезапно, повернув, услышала плеск фонтана; мне показалось, что с шумом воды мешаются голоса. Вокруг росли деревья, так что я, оставаясь незримой, могла наблюдать за духами здешних рощ. Над бассейном склонился мраморный Нарцисс работы Чантрея. А рядом, особенно живые по контрасту с мертвым камнем, сидели дама и двое детей. Да, бабушка, двое!

В даме я сразу узнала мисс Лори. Высокий рост, черные глаза и волосы, смуглая кожа – все соответствовало описаниям. Она и впрямь очень хороша собой, чему я не удивилась (среди наших крестьянок немало миловидных), однако меня поразило ее изящество. Она казалась дочерью графа, а не бедного селянина. Увидев ее, я задрожала, но еще сильнее меня затрясло при виде двух ангельских деток, мальчика и девочки, лет, наверное, четырех и двух, таких утонченно прекрасных, так исполненных жизни, что рядом с их кудрявыми локонами и смеющимися глазами незрячие очи и гладкие мраморные руки изваяния пугали своей могильной недвижностью. А сходство – да, оно отравляло всю прелесть открывшейся мне очаровательной сцены. О, если бы их глаза были голубыми, а кудри – соломенными! Я бы почувствовала к ним нежность. Однако видеть черты моего мужа в его очаровательных миниатюрных подобиях, смотреть в его собственные глаза – с такой же темно-коричневой, прозрачной, совершенно ровной радужкой и большими зрачками – от этой красоты мне делалось дурно. Девочка была почти точной копией брата, только чуть светлее кожей, и к чертам Заморны в ней примешивалось что-то неуловимое, придававшее облику женственность. Дети лежали на бортике и пускали в бассейн листья и цветы, глядя, как их затягивает в водоворот. Мина внимательно следила, чтобы малыши не упали в воду. О, какое это было восхитительное зрелище – в ажурной тени, отбрасываемой деревьями на всех троих. Я должна была бы залюбоваться – но не могла.

Едва ли понимая, что делаю, я подошла и села напротив Мины.

– Вы, наверное, очень привязаны к детям, мисс Лори, – сказала я.

При звуке моего голоса она, ничем не выдав удивления, спокойно подняла голову и, глядя мне в лицо, ответила:

– К детям моего хозяина – да, мэм.

– И к самому хозяину, несомненно, тоже, – проговорила я с отцовской (так мне по крайней мере думалось) усмешкой, ибо меня душила злость.

– Дамы, равные с ним по рождению и положению, могут говорить, что привязаны к герцогу Заморне, – ответила она, – но я бы употребила другое слово.

– И какое же, скажите на милость?

– Он мой хозяин, мэм, и посему я его чту.

Кровь у меня вскипела. Я презрительно рассмеялась и сказала:

– Вы лицемерка, мисс Лори. Вы не просто его чтите.

– Да, я перед ним благоговею и послушна ему во всем.

– И это все?

– Я люблю его.

– А еще?

– Я отдам за него жизнь.

– Неправда! – воскликнула я. – Ни одна женщина на земле не сделает для него больше, чем я.

– Хрупкое, изнеженное существо, – вспыхнув глазами, отвечала она, – это пустое хвастовство! Дух ваш может желать многого, но тело в конце концов не выдержит. Госпожа герцогиня – я узнала вас по золотистым волосам и высокому лбу рода Перси, – не избалованной аристократке, с рождения дышавшей лишь ароматами дворцовых зал и ступавшей лишь по мягкому бархату ковров, говорить о служении Заморне. Она может угождать ему и цвести в свете его улыбок, но когда придет время испытаний, когда его чело потемнеет, а голос станет суровым и властным, знайте – он призовет другую помощницу, чьим стопам привычны неторные тропы, кто знает вкус черствого хлеба и жесткую постель, кого растили, не защищая от малейшего ветерка, словно оранжерейный цветок. К тому же, миледи, служение Заморне требует иного ума и сердца, чем у вас, прекрасная патрицианка. Вы в ужасе отшатнетесь от того, на что я смотрела не дрогнув. Экзотические листья поникнут, когда на них, словно ночь, падет тень могилы и скорби. Высокородные особы не способны выдержать горе. Они малодушно бегут от мыслей о смерти, а когда она подбирается к ним или к их близким, дикие вопли оглашают будуар и гостиную, башни и бельведер. Не так в лачугах. Бедность и необходимость трудиться – лучшая закалка для души.

Она умолкла. Целую минуту я от изумления не могла произнести ни слова. Не таких речей ждала я от нее и потому в первый миг опешила. Однако дочь Нортенгерленда так просто не запугаешь.