Биверли Бирн - Неугасимый огонь

Когда он уходил, она иногда плакала, но недолго. Лишь одна драгоценная вещь сохранилась в Кармен – гордость. И она не желала с нею расставаться. Безудержные рыдания, которые подступали к ней, могли сделать ее прекрасное лицо опухшим и безобразным. Доминго, избивая Кармен, к ее лицу никогда не прикасался. Когда она вставала по утрам, ничто не говорило о пережитых ею ночных муках. Напротив, она выглядела великолепно. У нее было великое множество прекрасных, самых модных и дорогих, невообразимо роскошных одеяний и какой бы ни был день, одевалась она как на бал при дворе короля в Мадриде. Кармен шествовала по улицам Кордовы, как бы приглашая всех в свидетели тому, что донья Кармен – по-прежнему блестящая красавица. Но, года два назад она лишилась и этого утешения. К ней подкралась ужасная болезнь, которая ее изуродовала. Теперь наступила ее очередь обойти всех докторов и постепенно убедиться в неизлечимости своей болезни. Но надежда ее не покидала, и она стала не брезговать обращаться даже к цыганкам.

– Донья Кармен! Я так рада, что мои глаза снова видят вас, – льстиво защебетала старая Фанта. – Мое сердце поет, когда я думаю о том, что смогу хоть немного послужить вам.

– Это снадобье, которое ты дала мне на той неделе, мне никак не помогло, – в голосе Кармен звучала неприязнь, но беззлобная.

Она не могла сердиться в присутствии чудесной девушки, на которую возлагала свои последние надежды.

– Иди сюда, сядь рядом со мной в тень. Ты гадала на меня? Сказали тебе карты, как меня лечить? – обратилась донья к Фанте.

– Да, гадала. Каждый вечер, всю эту неделю. Теперь я точно знаю, что скорее всего во всем виновата луна. Простите меня, старуху глупую, я не подумала обратить внимание на фазы луны. Вот новое снадобье для вас, я уверена, оно вам поможет.

Софья сидела в отдалении. Она была здесь не потому, что этого требовала Фанта, а оттого, что так пожелала донья Кармен. Женщины не обращали на Софью внимания, они были заняты разговором. Она слышала все, о чем они говорили.

«Нет, – думала девушка, – не поможет донье и это снадобье. Ничто не поможет, потому что Фанта ее обманывает. Травы, которые у нее есть, она Кармен не дает, потому что не хочет, чтобы донье стало лучше. Фанта терпеть не может чужачек».

Кармен вдруг повернулась в сторону Софьи и посмотрела на нее таким взглядом, что девушке показалось – она угадала ее мысли.

– А что ты думаешь об этом новом снадобье? Поможет оно мне?

Софья старалась не смотреть ей в глаза.

– Фанта очень мудрая, самая мудрая из цыганок. Она сумеет вам помочь.

– Ах, вот ты как говоришь. – Кармен снова отвернулась.

Она начинала понемногу ненавидеть эту девушку. Ну, скажите на милость, какое она имела право быть такой красавицей? И какой у нее приятный голос… Она, очевидно, прекрасно поет.

– Спой, – приказала ей Кармен. – Все равно толку от тебя никакого нет. Может твое пение меня порадует.

Софья знала множество песен. Куда только не заносила ее судьба во время бесчисленных странствий. Несколько лет назад Зокали – вожак табора возликовал, когда ему стало известно, что девочка умеет читать. И теперь, когда табор останавливался вблизи какого-нибудь города, он отправлял Софью ходить по улицам и читать любые объявления, газеты, чтобы знать, что в мире происходит. «Нам должно быть известно, о чем они говорят и что замышляют, – не уставал повторять Зокали, – хотя их законы для нас ровным счетом ничего не значат».

Никто из цыган читать не умел. Об этом и речи быть не могло. Чтение было чем-то вроде магии, доступной лишь высокородным чужакам, а Софья умела читать. Зокали это просто умиляло, и часто он готов был лопнуть от гордости за себя и тогда он говорил: «Я мог бы бросить ее на дороге умирать голодной смертью там, в этой проклятой деревне, но я человек милосердный и добрый и за это награжден моим личным разведчиком».

Впрочем, потребность в чтении возникала редко. Обычным занятием Софьи в городах было просить милостыню у прохожих, держа в руках ребенка. «Ой, люди добрые, подайте Христа ради ребенку на еду…» Она терпеть не могла просить милостыню, но у нее это превосходно получалось. В других случаях она завлекала женщин для того, чтобы Фанта или какая-нибудь другая цыганка всучила им очередное снадобье или погадала на картах, так как это было с доньей Кармен. Но всегда, какая бы роль ей не была отведена, музыка мимо ее внимания не проходила. Музыка, песни звучали в ту пору по всей Испании.

Они не пробыли в Кордове и месяца, а Софья уже разучила аллегрию, солею и серенаду – все формы классического испанского фанданго, причем в тех интерпретациях, которые были типичны только для этого города. Но девушка чувствовала, что Кармен не хочет слушать песни Кордовы. Донья Кармен жаждала услышать те мелодии, которые Софья слышала в пещерах близ Севильи – песни фламенго. Сидя на низкой скамеечке в отдаленном уголке патио девушка запела. Вид у нее был безмятежный и в то же время собранный. Софья пела без аккомпанемента. Небольшой дворик заполнялся звучанием ее чистого, подобного перезвону колокольчика, голоса. Нотами для нее была вся окружающая действительность: звуки парили над свисающими листьями апельсиновых деревьев, мерцали солнечными отблесками в тихой воде крошечного фонтана, забирались на самые высокие стены, туда, где в веселом танце взмывала вверх сама свобода. Слова песни рассказывали о неразделенной любви, о том, как нелегко бывает женщине и о том, как, в конце концов, женщина побеждает, пройдя через все невзгоды. «Когда-нибудь узнаешь, когда-нибудь поймешь, кого ты покинул, ты будешь меня о прощении молить…»

Слушая песню, донья Кармен не проронила ни слова. Она склонила голову и было видно, что ее грудь сотрясают рыдания. Фанта стала прихлопывать в ладони в такт песни: один хлопок, пауза, четыре хлопка подряд, пауза и еще один хлопок. Ладони ее были ударным инструментом, точно так же как музыкальным инструментом Софьи стал голос. Пенье и хлопанье в ладоши стало музыкой цыган с незапамятных времен. Вместе они отражали картину вольной цыганской души. И когда девушка пела, Фанта забывала, что она чужачка и что в ее жилах течет «чужая кровь». Софья пела фламенко так, как не пели и настоящие цыгане.

Вскоре откуда-то из глубины огромного дворца раздались звуки еще одних хлопающих в ладоши рук. Эти хлопки прекрасно вписывались в древний ритм песни и слились с низкими нотами, которые певунья умела держать так долго, что могло показаться, что у нее вот-вот остановится сердце. «Кто обманул меня, тому я отомщу и познаю радость». Песня кончилась, затихли и хлопки.

Все три женщины повернулись и стали вглядываться вглубь дворца. Фанта и Софья были готовы подумать, что кому-то из цыган удалось пробраться во дворец через низкую с изгибом, как у арки, дверь и присоединиться к их исполнению песни. Но никого не было видно. Старая цыганка вопросительно посмотрела на донью Кармен. Но нитка плотно сжатых губ госпожи свидетельствовала о том, что ответа нет и не будет. Фанта неопределенно пожала плечами – ей было, в общем-то, все равно, что происходит в этом дворце. Монет в мешочке, висящем меж ее увядших грудей, от этого не прибавлялось.