Евгения Марлитт - Вересковая принцесса

Искомый адрес был быстро найден. Когда я торопливой рукой развернула последнее послание от отца, то под его именем я прочитала: «Фирма Клаудиус № 64 в К.». Меня словно пронзила молния, я почувствовала, что вся кровь прилила к лицу, когда я увидела чёрным по белому написанное имя, которое профессор произнёс сегодня несколько раз! Я вдруг стала легко разбирать затейливый, с завитушками почерк отца. Это имя просто бросалось в глаза… Содержание письма я знала от Илзе; и тем не менее сейчас я стала внимательно читать его. Это письмо было таким же сухим и сдержанным, как и прочие послания отца. Он не спрашивал: что поделывает моя дочка? Здорова ли, думает ли обо мне?… В этот момент я впервые почувствовала, хотя и смутно, что мой отец совершает большую несправедливость по отношению ко мне.

Послание заканчивалась словами: «На письмо из Неаполя ответа не будет, и оно, разумеется, не должно попасть в руки моей матери». Очевидно, имелось ввиду то письмо, которое сейчас лежало на столе: на нём стоял штемпель из Неаполя. Теперь оно меня заинтересовало вдвойне.

Я недовольно сложила тонкий листок, который держала в руке, — там не было ничего ни о новом месте проживания отца, ни о его отношениях с теми, чья фамилия была Клаудиус — я вскочила и бросила письмо обратно в шкатулку. Ах, какое мне дело до каких-то чужаков! Я тут сижу и размышляю о людях и обстоятельствах, которые меня совершенно, ни капельки не касаются, а на улице уже темно, и Хайнц всё ещё шумит и возится на заднем дворе… Обыкновенно, если он принимался вечером за какое-нибудь дело, я шлёпала его по пальцам, вцеплялась ему в руку и волокла его сюда, в проход, к его неизменному месту — большому неполированному стулу. Затем я протягивала ему зажжённую лучину, и тотчас же вокруг его счастливого ухмыляющегося лица начинали клубиться облака дыма. Илзе приносила своё шитьё, а я с неубывающим энтузиазмом зачитывала им вслух рассказы, которые знала уже почти наизусть. Если на улице было холодно и дождливо, то в плите разжигался огонь, и Илзе разливала горячий чай. Было необыкновенно уютно сидеть в защищённом проходе, под крышей, по которой неутомимо барабанит непрекращающийся дождь; а от плиты исходит приятное тепло, и в просторном гумне по соседству царит уютная тишина. Иной раз легонько звякнет цепь на шее у Мийке; иногда высоко на насесте вдруг завозится во сне какая-нибудь курица — всё, что я любила, было заключено в этих четырёх стенах!

В такие часы в моей душе царило умиротворение; у меня не было никаких желаний, никаких потребностей! Моё юное сердце было исполнено нежности к Илзе и Хайнцу… И вот теперь сюда, в этот уютный мирок, вторглись чужие лица, и я покраснела при мысли о том, во что я сама превратилась под их внезапным влиянием. Не было никаких сомнений — вместо того чтобы держаться моего старого друга, которого знатный молодой господин мерил столь презрительными взглядами, я начала трусливо его стыдиться; я вдруг сделалась ужасно резкой, я наступила ему на ногу, ему, который всегда был безгранично терпелив со мной, а потом я глупо ругала его за то, что он напрягал свой бесхитростный ум, чтобы ответить именно так, как я хотела… Почему же я это сделала? Потому что мне пришла в голову блестящая идея похвастаться моим знаменитым отцом, отцом, для которого я не существовала, в то время как Хайнц лелеял меня и носил меня на руках.

Я должна извиниться, извиниться самым покаянным образом, и причём немедленно — и это решение далось мне легко, поскольку в этот самый момент открылась дверь на задний двор, и в сопровождении Шпитца вошёл Хайнц.

Я подлетела к нему и положила руки ему на грудь — выше я не доставала.

— Хайнц, ты ужасно злишься на меня, да?

— Ух ты, а почему я ничего об этом не знаю, принцесса? — пробурчал он, не выпуская трубки изо рта. Он стоял передо мной смущённый и не делал попыток пройти дальше.

— Ты знаешь это, Хайнц — сказала я. — Давай, выбрани меня как следует… Я оказалась бессовестной и невоспитанной!.. Спорим, ты даже и не думал, что я на такое способна — наступить тебе на ногу…

— Да ну, это была всего лишь шутка…

— Шутка? Как бы не так! Это было всерьёз, недостойно и всерьёз… Не будь таким добрым ко мне, Хайнц — я этого не заслуживаю, меня надо наказать… Я вела себя как ребёнок, да ещё и вспылила — жалкое, неблагодарное создание, и…

— Что, это ещё не всё?

— Трусливая, как заяц… Видишь, Хайнц, именно из-за этого я и повела себя так плохо… Я появилась на холме внезапно, и если бы ты сказал… ну, короче, тогда бы все, конечно, уставились на меня…

— Я ничего им не сказал! Ха-ха-ха! Ни словечка! — Он выразительно постучал себя пальцем по лбу. — Да, здесь кое-что имеется — они ещё долго могли меня расспрашивать! — Он сунул руку в карман своего сюртука. — Но огромные деньги, которые просто покатились по земле — они их так и не забрали назад, нет! Я их подобрал — вот они, принцесса!

Он долго перебирал извлечённые из кармана новенькие талеры. Его глазки сверкали от радости, лаская взглядом блестящие монеты. Пять серебряных талеров — по одному за каждую жемчужину! Так оно и подразумевалось: слова «Вот, моё дитя!» пожилого господина прозвучали абсолютно уверенно, хотя я собиралась жемчужины подарить. Это разозлило меня сейчас вне всякой меры.

— Я их не хочу, Хайнц! — вскричала я и оттолкнула его руку.

Монеты во второй раз попадали на землю… Тяжёлые металлические кругляши ударялись о каменные плиты со звоном и дребезжанием, которых я ни разу не слышала в Диркхофе.

Я невольно оглянулась, и мой взгляд метнулся к окну. За помутневшим стеклом висел толстый, пёстрый плюшевый ковёр, который, насколько я могла припомнить, никогда не поднимала ничья рука — а сейчас он был сдвинут, и в окне сверкали бабушкины глаза.

Это был момент, который мог ужаснуть чувствительную душу. Дрожа, я нагнулась, чтобы подобрать монеты, однако в этот момент дверь рядом с окном распахнулась, словно под порывом ветра, — и я была схвачена за плечи и вытолкнута в молотильню.

— Не трогать! — Какое ужасающее звучание было в этом голосе, который я не слышала уже много лет! В страхе я широко раскрыла глаза.

Надо мной стояла могучая женщина, которая свирепо потрясала кулаком в сторону Хайнца.

— Ты! — шипела она.

— Всё хорошо, милостивая сударыня, всё хорошо! — пролепетал он умоляюще. — Я сейчас же унесу всё это безобразие и брошу в реку! — Он дрожал как осиновый лист — я никогда не видела, чтобы он так побледнел.

Она резко повернулась к нему спиной. Длинные седые косы, взметнувшись, хлестнули её по бёдрам. Я с замирающем сердцем ждала, что сейчас она накинется на меня. И в этот момент её нога задела одну из монет; она отпрянула, как будто перед ней была змея. И тут началось представление, которое я никогда в жизни не забуду. Хихикая, она наподдала носком несчастную монету, так что та отлетела и со звоном брякнулась на пол; затем другую, третью — так она шагала по проходу туда-сюда, пиная монеты — это напоминало жестокие забавы кошки с мышкой… И как ужасна была смена настроений на её багровом лице! Она расшвыривала монеты со злостью и отвращением; а как только они падали на землю, она, вытянув шею, жадно вслушивалась в их жалобный серебряный звон.