Паулина Гейдж - Проклятие любви

– Птахотеп! – хрипло крикнул фараон, и верховный жрец тут же подскочил к нему, чтобы принять из его рук Иштар. – Установи богиню в нишу в моей опочивальне и проследи, чтобы ей поднесли пищу, вино и благовония. А теперь давайте же возблагодарим Амона за благополучное прибытие моей жены.

Перед террасой установили маленький алтарь и рядом с ним огромную каменную чашу, в которой корчились языки пламени, почти невидимые при свете полуденного солнца. Аменхотеп, по-прежнему с Тейе по правую руку и Тадухеппой по левую, медленно прошествовал за жрецами к алтарю, а все придворные выстроились вслед за ними, замыкая шествие. На алтаре, закатив черные глаза, лежал уже связанный бык и жалобно мычал. Зазвенели кимвалы, затрещали систры. Какое-то время пришлось выслушивать песнопения жрецов. Тейе кожей чувствовала, с каким трудом Аменхотеп выносил это, и молилась, чтобы ему не сделалось плохо в самый ответственный момент.

Птахотеп занес нож. Зарокотал барабан. Под многоголосый крик толпы нож описал в воздухе дугу, из горла животного брызнула кровь и, источая пар, полилась в большой кувшин. Бык еще бился в предсмертных судорогах, а жрецы уже вспороли ему брюхо, и оттуда волнами повалились кишки, падая в подставленное корыто. Толпа принялась визжать и хлопать в ладоши. Другие жрецы искусно разрезали жертву на надлежащие части, и Аменхотеп, собрав последние силы, принялся хватать куски и бросать их в огонь. Танцоры начали ритуальный танец.

– Пусть Птахотеп сам сожжет антилоп и гусей, – прошептала Тейе Аменхотепу, воспользовавшись суетой. – Это допустимо. Херуф отведет девушку в гарем. А тебе надо отдохнуть.

Он не стал противиться. Взяв Тадухеппу за руку, фараон улыбнулся ей, не разжимая губ, чтобы не показывать гнилые зубы в беспощадном сиянии полуденного солнца.

– Хранитель дверей гарема будет счастлив угодить тебе, – сказал он, – а твоя тетушка Гилухеппа уже заждалась, ей не терпится поговорить с тобой. Ступай.

Он не стал ждать, пока она уйдет. Опершись на руку Тейе, царь медленно прошествовал через террасу в благословенный полумрак залы для приемов. Лишь только он удалился, придворные, расталкивая друг друга, с радостными воплями бросились к алтарю за бычьей кровью. Они обмакивали в кровь пальцы и вымазывали себе лоб, грудь, ноги, уповая на то, что принесенная жертва обернется удачей.

Той ночью состоялся официальный прием в честь Тадухеппы. Царевна сидела на помосте банкетной залы рядом с фараоном, одеревенелая, разукрашенная, словно кукла, говорила только тогда, когда обращались прямо к ней, и робко сносила откровенно оценивающие взгляды придворных и гостей, заполонивших огромное помещение. Справа от Аменхотепа, увенчанная рогатой короной с двойным пером, расположилась Тейе; она следила за тем, чтобы слуги не обделяли Тадухеппу, но в основном ее внимание было приковано к супругу, который сидел, неуклюже развалившись в кресле, часто закрывал глаза и тяжело дышал. Иногда он взбадривался, пытаясь делать изысканные комплименты своей новой жене. Рядом с Тейе красовалась Ситамон, сверкавшая перстнями над маленьким позолоченным столиком, заставленным цветами. Она сосредоточенно ела и пила, отрываясь от яств лишь для того, чтобы перегнуться через мать к Аменхотепу и предложить ему лакомый кусочек. Между колоннами порой пробегал легкий ветерок, порывисто налетавший с темной глади озера, но в зале все равно было душно от густых ароматов еды и масел, вытекавших из тающих конусов с благовониями на париках гостей.

Между тесно поставленными столиками извивались нагие танцовщицы, на ногах у них позвякивали браслеты, в волосах, сверкая в свете факелов, колыхались серебряные подвески. Они грациозно наклонялись и собирали с пола золотые пластинки, исчерканные приглашениями продемонстрировать свое искусство в других местах или предложениями иного толка, исходившими от компании, чьи непристойные выкрики иногда заглушали звуки барабанов и арф придворных музыкантов. Вдруг Тейе увидела, как царевна Тиа-ха, сидевшая среди жен фараона, поднялась со своих подушек и, сбросив длинное и узкое голубое платье, нагая скользнула к подножию помоста. Аменхотеп кашлянул. Тиа-ха поклонилась ему, послала воздушный поцелуй и, откинув назад волосы, начала грациозно извиваться в быстром ритме музыки.

– Вот эта женщина никогда не умрет, – восхищенно сказал фараон, обращаясь к новой жене. – Слишком много в ней жизненной силы Хатхор. Ты любишь танцевать, царевна?

Тадухеппа смутилась и испуганно воззрилась на своего повелителя, а внизу зрители начали свистеть и аплодировать Тиа-ха.

– Я училась танцам в храме Саврити Многорукого, – ответила она. – Если светлейший пожелает, я буду танцевать для него.

– Сегодня, Тадухеппа, – благодушно ответил он, видя ее смущение, – твоя красота так хрупка, как весенний цветок, она слишком нежна, чтобы выставлять ее напоказ перед этими пьяными трутнями.

Он погладил ее руку и повернулся к Тейе.

– Суппилулиумас не терял времени и быстро прислал своих представителей, – сказал он. – Но посланник этого выскочки-хетта такой неотесанный, явно из простых солдат.

Он кивнул в том направлении, где среди других иноземных сановников сидел хеттский посланник, упираясь босыми ногами в столик и обхватив руками двух танцовщиц; его длинные, спутанные волосы и кустистая борода подрагивали, когда он что-то быстро говорил Эйе, который сидел рядом, откинувшись на подушки, и вежливо внимал ему.

– Хетты никогда особо не заботились о приличиях, – ответила Тейе, задумчиво разглядывая смеющегося солдата, – и едва ли им знакомы самые простые правила дипломатии. Высокомерие и неукротимая сила делают их опасными. Пусть Эйе развлекает этого человека, как солдат солдата. Эйе владеет языком казарм и быстро выяснит, чего этому Суппилулиумасу нужно от Египта. Кроме золота, разумеется. Было бы правильно принять завтра посла царства Митанни и узнать, что по этому поводу думает Тушратта. Его это касается непосредственно.

Ситамон наклонилась вперед, вытирая салфеткой оранжевые губы.

– Хетты живут, чтобы воевать, – предположила она. – Набеги благотворно влияют на них. Дворцовые перевороты дают им повод для празднования, а убийство вызывает здоровый аппетит. Неудивительно, что у них нет времени развивать свою культуру. Вавилонян, по крайней мере, можно урезонить, и они достаточно цивилизованны, чтобы получать удовольствие от политических игр, но эти – нет. Эти понимают только силу оружия.

Снова вызвав бурю восторгов, Тиа-ха проскользнула обратно к своему месту, неспешно извиваясь, надела узкое платье, потом опустилась на подушки и приказала принести вина.