Виктория Александер - Визит сэра Николаса

— Гордость? Он кивнул:

— Я не хочу, чтобы моя собственная жизнь определилась только благодаря происхождению и судьбе. Без малейших усилий с моей стороны. Я понимаю, что это обычно для людей нашего круга, но сам я считаю подобное положение вещей малоприятным. Пусть это кажется странным, но так уж я устроен, ничего не поделаешь. Разумеется, когда настанет время, я буду счастлив принять титул, так как это мой долг по отношению к семье и так как этого хочет дядя, которого я очень люблю.

— И тем не менее вы покидаете и его и всех, кого вы любите… и кто любит вас.

— Признаюсь, что мне это нелегко, но решение принято. Я не могу противиться велению собственного сердца, куда бы оно меня ни привело. — Он посмотрел Лиззи прямо в глаза. — Вы можете это понять?

— Нет, — быстро проговорила Лиззи, потом вздохнула и добавила: — Наверное, да, хотя какое это имеет значение? — Лиззи принудила себя улыбнуться. — Но если уж вы твердо решили покинуть нас, я хотела бы на прощание сделать вам маленький подарок. — Она протянула Николасу книжку. — Это новая святочная повесть мистера Диккенса.

Николас взял книжку в руки, взглянул на заглавие, вызолоченные буквы которого чуть блеснули в неярком свете:

— Я слышал об этой повести, Говорят, она очень хороша.

— Она просто восхитительна. Думаю, это самая лучшая из рождественских повестей на свете. Я ее очень люблю.

— Я всегда буду беречь ваш подарок.

— Надеюсь, вам эта книга доставит радость, когда вы окажетесь далеко от… нас. Напомнит о Рождестве в Лондоне, о вашем дяде и…

— Обо всем, что мне дорого?

Он снова посмотрел ей в глаза, и у Лиззи замерло сердце.

Она медленно наклонила голову.

— Что же вам дорого, Николас?

— Я… — Он глубоко вздохнул. — Скажите, Джонатон не придет?

— Нет, — шепотом произнесла она, глядя в его темные глаза. — Я не думала, что вы захотите встретиться со мной, если я напрямик попрошу об этом.

— Вы были правы. Я не должен встречаться с вами наедине, такое просто недопустимо.

— Чепуха. Мы встречались с вами наедине много раз. Кроме того, мы знаем друг друга с детства.

— Но вы уже больше не ребенок.

Что светится в его потемневших глазах? Страсть? Желание? Или любовь?

— Мы оба не дети. — Лиззи упорно не сводила с него глаз. — Я не могла позволить вам уехать, не повидавшись хоть недолго наедине. Не попытаться убедить вас остаться, а не преуспев в этом, просто попрощаться.

— Почему? — Тон вопроса был жесткий и требовательный.

— Потому что я… — Лиззи сглотнула до боли в горле. — Вы должны уехать? Непременно?

Он испустил долгий дрожащий вздох, словно ему трудно было высказать то, что причинит боль и ей и ему.

—Да.

— Почему?

— Я уже сказал вам. Я не могу объяснить это иначе, нежели сделал. Я должен так поступить. Вероятно, это судьба.

— Тогда сделайте ее и моей судьбой. Возьмите меня с собой, — не задумываясь, произнесла Лиззи. — Есть нечто между нами, Николас. Оно существовало и оставалось невысказанным с того самого дня, как вы вернулись в Лондон. Вы не можете этого отрицать.

— Возможно…

— Нет! — Голос Лиззи прозвучал резко, она вся горела от возбуждения и придвинулась ближе к Николасу — настолько близко, что заметила, как бурно поднимается и опускается его грудь, и ощутила тепло его тела. Отчаяние вынудило ее забыть об осторожности.

Почему вы так упрямы? Здесь нет никакого «возможно»! Вы поцеловали меня так, как никто до тех пор не целовал, и я не могу этого забыть. И не верю, что вы об этом забыли. Вы испытываете ко мне определенное чувство, и если вы уедете, у вас… у нас обоих не будет возможности понять, насколько это чувство серьезно, насколько оно значительно. — Лиззи говорила все это, глядя в глаза Николасу с мольбой, продиктованной отчаянными сомнениями. — Я хочу знать, о чем вы думаете, что вы чувствуете, чего вы хотите…

— Чего я хочу? — Он смотрел на нее так, словно не верил глазам своим. — Я хочу того, чего хотел всегда. — Он привлек Лиззи к себе. — Я хочу вас.

Стиснув ее в объятиях, он поцеловал ее, отдавая всего себя в этом поцелуе, и Лиззи отвечала ему тем же. Он прижался грудью к ее груди, и Лиззи почувствовала биение его сердца, такое же бурное, как у нее самой. Она в жизни не подозревала, что страсть может быть такой сильной, захватывающей, непреодолимой… Их объятие длилось мгновение… или всю жизнь… или целую вечность… и она клялась себе, что никогда не отдаст его никому…

Внезапно Николас выпрямился. Отпустил Лиззи и отступил на шаг.

— Простите меня, Элизабет. — Он вежливо, в чисто формальной манере наклонил голову, словно они были едва знакомы, словно это не он только что завладел ее душой. — Я не должен был позволять себе подобную вольность. Пожалуйста, примите мои извинения.

Лиззи попыталась выровнять дыхание.

— Что?!

— Это непростительно с моей стороны, я понимаю… Но я был так захвачен вашей красотой… — Он обвел комнату отсутствующим взглядом. — И этот праздничный вечер так прекрасен…

— Вы… вы… вы извиняетесь? — Лиззи глядела на него, широко раскрыв глаза. — За то, что поцеловали меня?

— Да, разумеется. — Он покачал головой. — Это было попросту неприлично, особенно здесь, наедине… может пострадать ваша репутация…

— Вы не испытываете ко мне никаких особых чувств? — Лиззи не могла этому поверить. Не может мужчина целовать так, не испытывая никаких особых эмоций, без любви! — Я не дорога вам? Вы меня не хотите?

— Разумеется, хочу. Мужчина должен умереть и лежать в могиле, чтобы не хотеть вас. Желание овладело нами обоими в равной мере. Только полный идиот мог бы это отрицать. И то, как вы целуете… — Он вдруг усмехнулся без особой приятности. — Господи, Элизабет, вы красивы и очаровательны, но я и заподозрить не мог, насколько в вас много страсти. Вы поистине занятная женщина.

— Занятная? — Лиззи повысила голос. — Вы считаете меня занятной?

— В высшей степени. — Николас окинул Лиззи пристальным взглядом, как бы оценивая ее качества. — Мы с вами могли бы прекрасно проводить время. Во время моих странствий я многое узнал о мужчинах и женщинах. Мой дядя — большой знаток подобных вещей. Он был превосходным руководителем.

— Вот как?

Неужели это и есть ответ на вопрос? Неужели он вскружил ей голову своим поцелуем лишь потому, что умеет это делать? Никаких чувств с его стороны, только результат опыта и практики? Она, совершенно не искушенная в подобных вещах, поддалась всего лишь искусству опытного соблазнителя, но не эмоциям влюбленного мужчины.

— Совершенно точно, — услышала она слова Николаса. — Мой дядя в этом смысле просто мастер. Он ввел меня… впрочем, здесь и сейчас незачем говорить об этом.