Карен Рэнни - Превыше всего

Девушка вернулась на свое место, а по комнате эхом прокатился смех графа.

— Вы возмутительная молодая женщина! — В глазах графа промелькнули озорные искорки, и еще что-то непонятное появилось в улыбке, чему Кэтрин даже не могла дать названия, — Я готов держать пари, что вы попортили нервы вашей гувернантке.

— Да, Констанция даже несколько раз собиралась уйти из-за меня, — призналась Кэтрин, глядя на скатерть.

Под насмешливым взглядом графа она почувствовала себя маленькой, как Джули, и мысленно — в который раз! — проклинала себя за то, что она опять дала ему повод посмеяться над собой. Что там говорить, этому Фрэдди довольно легко удалось превратить ее из благовоспитанной молодой леди в девчонку-сорванца, какой она была в детстве. Кэтрин представила, как легко поддаться его обаянию. Наверняка слухи об обманутой им девушке были не совсем верны. Конечно, он мог соблазнить, но она сомневается, что это произошло против воли девушки.

— Знаете, чего я хочу, Кэтрин? — спросил граф. Он окунул палец в блюдце и, поднеся ко рту, принялся медленно его облизывать. Кэтрин, глядя на капли густых сливок, стекающих по его пальцам, невольно облизала губы. Это вызвало у графа улыбку. Кэтрин вновь опустила голову и сосредоточила свой взгляд на почти полной тарелке, стоящей перед ней. О Боже, похоже, что она все время пила вино и совершенно ничего не ела!

— Я хочу, чтобы вы ухаживали за Джули, — глухо прошептал граф, наклонившись к ней так близко, что Кэтрин почувствовала его дыхание на своей шее. — Хочу, чтобы ты кормила ее своей грудью.

В полной тишине Кэтрин повернулась и с возмущением посмотрела ему в глаза. Она не могла отвести взгляд, хотя и понимала, что необходимо сделать это. Граф сидел невозмутимым видом и скользил взглядом по ее фигуре. — Я бы мог тогда прикоснуться губами к розовому бутону на твоей груди и слизать языком твое молочко. Вот такие сливки тигры действительно любят.

Она резко встала, чуть не опрокинув стул.

— Вы, видно, из тех, кто позволяет вести себя оскорбительно, — тихо сказала Кэтрин. Даже слишком тихо.

Она вышла из комнаты, прежде чем он успел что-либо ответить, но улыбку, мелькнувшую на его губах, она заметила.

Глава 3

Ветреным утром следующего дня к графскому дому в Мертонвуде подъехали двое мужчин. Джереми Латтимор выглядел утомленным и еле держался в седле, хотя сердито косящийся на седока конь его казался вполне свежим. Это только лишний раз подтверждало убеждение Джереми, что все лошади его брата ведут родословную от самой преисподней и самое лучшее было бы всех их перестрелять. Конечно, надо признаться, он никогда не любил ездить верхом, а предпочитал спокойную, устойчивую карету. Джереми, как и его брата, дед обучал верховой езде чуть ли не с пеленок. Однако это не избавило его от неприязни к лошадям, особенно к лошадям Фрэдди.

Спутник молодого Латтимора, высокий гибкий человек неопределенного возраста, искренне развлекался, наблюдая за попытками Джереми слезть с лошади и неуклюжей помощью старого Таунсенда. Пожилой дворецкий ухватил пляшущего коня за поводья и безуспешно, пытался заставить его стоять спокойно. Конь по кличке Гром, переименованный Джереми в Босвика, поскольку так звали в детстве столь же ненавистного ему мальчишку-задиру, поскольку тряс мордой, скалил зубы и резко отскакивал вбок всякий раз, как только седок вынимал ногу из стремени.

— О Боже, старик! — закричал Джереми, доведенный до отчаяния строптивостью коня и собственной неловкостью. Особенно его раздражал насмешливый взгляд секретаря брата, сидевшего в седле с уверенностью прирожденного наездника. — Неужели у вас тут нет конюхов, в конце концов?!

Таунсенд выпрямился с видом оскорбленного достоинства.

— У нас ограниченное количество слуг, сэр. Я полагаю, что все конюхи в данный момент заняты.

Он отпустил поводья, медленно поднялся по ступенькам и скрылся за двойной дверью, не оглянувшись.

В конце концов Жак ловко спрыгнул на землю, успокоил Босвика и держал его за уздечку, пока наконец Джереми не слез с коня. Джентльмены пристально посмотрели друг на друга.

— О Боже, я начинаю думать, что он там давно умер! — воскликнул Джереми и оглянулся на закрытую дверь.

Жак только пожал плечами, передавая поводья обоих коней конюху, который неожиданно появился из конюшни.

— Прошу прощения, сэр, — сказал тот, снял с головы кепку и, слегка поклонившись, принял поводья у Жака.

При взгляде на Босвика, которому явно больше подходило имя Гром, с перепачканных белым губ конюха рвался восхищенный вздох. Конюх был весь обрызган белой краской, и казалось, что он только что попал под сильный снегопад.

— Граф приказал нам подновить окраску ограды, — объяснил он, заметив обращенные в его сторону удивленные взгляды. — Руки отваливаются от этой работы.

Конюх поклонился и повел коней прочь, втихомолку восхищаясь Громом, одним из лучших чистокровных жеребцов графа.

Таунсенда в холле не оказалось. Навстречу им попалась лишь Абигейль, которая после строгой нотации экономки уже не кланялась постоянно.

Двое вошедших были обычными, слегка уставшими с дороги людьми. Девушка улыбнулась более молодому, но заинтересовал ее тот, что был постарше. Была в его глазах затаенная боль человека, которому пришлось долго жить под грузом непростых обстоятельств. Она подарила ему особую улыбку, надеясь, что ямочки на ее щеках, как обычно в таких случаях, вызовут желание улыбнуться в ответ. Но на этот раз, к ее удивлению, верное средство не подействовало. Мужчина быстро кивнул в ответ и надменно осведомился, где хозяин. В дверь библиотеки, куда их направила горничная, постучался только Жак. Джереми в этот момент уже поднимался по лестнице к комнате, в которой надеялся обрести настоящую постель и очаг, а затем попросить принести теплой воды и так необходимое сейчас виски. Услышав приглашение войти, Жак открыл дверь и направился к графу, поднявшемуся ему навстречу.

— Жак! — с искренней радостью приветствовал его хозяин. — Боже, как же я рад видеть тебя, старина!

— Твое рвение к работе даже в изгнании не уменьшилось — легким светским тоном произнес гость, взглянув на заваленный бумагами стол, из-за которого поднялся граф.

— Порой мне кажется, что я работаю от отчаяния, а не из трудолюбия, дружище. Это единственное, что помогает отвлечься от постоянного плача ребенка, у которого режутся зубы, и от чар появившейся здесь феи, которая заставила меня поверить в чудеса.

— Феей, полагаю, ты именуешь мисс Кэтрин?

— Моя матушка опять поторопилась все рассказать! — Жак в ответ кивнул, что вызвало у графа печальную улыбку.