Сергей Челяев - Новый год плюс Бесконечность

— Почему? — наивно спросила она. Меж маленьких пальчиков тихо подрагивал черенок юного клейкого листика, невесть как оказавшегося в ее руке.

— Потому что иначе они превратятся в тропинки для гуляний, Нина. Ежедневных, перед сном. В каком-нибудь укромном парке, где кругом — стальные решетки, ограды и клумбы. Мимо них надлежит ходить чинно и осторожно, дабы не столкнуться с тенями.

— Тенями прошлого? Прежних чувств и увлечений? — спросила она с легкой усмешкой на дрогнувших губах.

— Увы, — возразил он. — Прошлое уходит, и откуда ему взяться вновь? Мы сами наполняем парки наших чувств тенями собственных воспоминаний.

— Можно какое-то время достойно жить и с воспоминаниями. Это убережет от новых и неоправданных душевных скотств, — заметила она. — Ведь у памяти можно греться, как у костра, ты сам твердил мне это прежде.

— Что ж, я всегда так думал, — согласился Вадим. — Порой думаю так и ныне. Но вот в чем беда: со временем понимаешь одну простую и совсем невеселую истину. В наших воспоминаниях, похоже, реально живем только мы сами. Все же прочие, сколь бы ни были нам близки, увы, лишь тени. Розовые куклы.

— Куклы? — изумилась она. — Но ты никогда прежде не называл меня… так…

Вадим горько покачал головой.

— Одну такую мы видели, когда я только очутился в Этом Городе. Она лежала в луже чистой воды. В розовом платье, с оборками, рюшами… Другую я сейчас вижу перед собой. Это ты, Нина. Я только сейчас понял: мы не живем в чужой памяти. Мы существуем там как-то иначе…

Кукла молча смотрела на него. Глаза ее совершенно застыли, превратившись в золотые и медовые блики древнего янтаря.

— Теперь я понимаю, встреча с этой куклой была для меня неизбежна. Этот Город не случайно явил ее. И — только для меня. Потому что для каждого у него припасена его собственная кукла. Мне давно уже следовало это понять, но я все время гнал эту мысль, по-юношески не принимал ее, не верил очевидному. Весь Этот Город — материализованное прошлое. Такой город есть у каждого, или он просто оборачивается каждому его собственной, заветной стороной. Вот та лужа — видимо, мое собственное воспоминание. Видишь, даже вода в ней остается чистой, совсем прозрачной. По ней всегда гуляет сильный и тревожный ветер. А кукла на дне моей памяти — это ты. Нина из прошлого в розовом платье.

— У меня никогда не было розового платья, — возразила кукла, попыталась улыбнуться и не смогла.

— Да, — с сожалением кивнул он. — Наверное…

А потом осторожно погладил искусственные волосы.

— Но теперь оно у тебя будет, Нина. Всегда.

Он бережно прижал ее к груди и пошел прочь из города воспоминаний. Часовой отсалютовал ему и посторонился, пропуская к открытой Двери. Возле стоял Арчи во главе отряда личностей самого разбойного вида — в плащах с поднятыми воротниками, узких брюках, шляпах, надвинутых на глаза, с длинноствольными автоматами, оснащенными гигантскими кругляшами патронных дисков. Арчи тревожно посматривал на Пьера, тот же был спокоен и сдержан, всем своим видом говоря: подожди, дружище, после я тебе все объясню.

Сарыныч хрипло каркнул, Свин скептически затрещал крылышками, а бригадир патруля Отто взял под козырек. Вадим миновал их, не видя и не слыша.

Его глаза были обращены к розовой кукле, тихо спящей на руках. Он баюкал свое воспоминание, он лелеял его, тревожно всматриваясь в спящие глаза, силясь запомнить надолго. До той поры, покуда сам не перешагнет порога. Того, что неизменно поджидает всякое воспоминание в нашем сердце, покуда мы удаляемся все дальше, тая и растворяясь в дымке беспамятства. И не знаем, долго ли еще наше воспоминание будет в отчаянии глядеть нам вслед, как брошенный ребенок или доверчивый щенок.

Он перешагнул порог и замер, чувствуя, как его легкая ноша истаивает в руках, становясь невесомой, прозрачной, несуществующей. Через несколько мгновений он остался один. И растерянно обернулся.

За порогом, по ту сторону Двери, стоял он сам. Прочие дримы — Нина, патрульные, часовой, другие воспоминания, весело бегущие по галерее навстречу вновь обретенному выходу — медленно таяли, превращаясь в туман, что клубился неясными, бесформенными очертаниями людских и прочих тел. И только Вадим смотрел себе вслед ободряюще и улыбался. Все нормально, старик, точно говорила улыбка воспоминания, полный порядок. Все уходит, все обновляется, и только мы сами в наших воспоминаниях всегда живем вечно. Ведь для кого они и существуют, эти воспоминания, как не для нас самих? И больше — ни для кого.

Как там было написано — не танцуй в искаженном виде?

Ведь это же про меня, думал Вадим. Именно мне было адресовано это предупреждение в первую очередь. Все наши воспоминания — суть танцы с прошлым. А время и жизнь неизбежно искажают их, как в кривом зеркале. И тогда эти танцы становятся делом опасным, поскольку мы повторяем старые движения под музыку, которая уже давно изменилась. А нам-то кажется, что наоборот.

Отныне я знаю, что такое — все эти мои путешествия по новогодней лестнице, говорил себе Вадим, шагая через весь город — бесцельно, никуда, ниоткуда. Это — воспитание чувств.

Анна устроила его специально, преднамеренно, словно могущественная волшебница, решившая позабавиться. А может, у этой волшебницы и вовсе иное имя. И эта чудесная девушка — лишь оружие чьей-то несравненно более могучей воли. Как теперь принято формулировать в деловых бумагах — обстоятельств непреодолимой силы.

Но зачем все это? Возможно ли устроить единственно правильное воспитание чувствам, думал он, никогда не читавший Флобера, пробираясь по заснеженной улице вдоль старых деревянных домов и побеленных стужей заборов. Ведь воспитание — это всегда проверка усвоенному, суть испытание. Но испытание чувства неизменно чревато, поскольку всегда избыточно. А есть ли на свете чувство избыточнее любви?..

Как хочется верить, размышлял он, косясь на ползущий мимо трамвай, что вез погруженных в дрему и омут раннего утра пассажиров и ночных дежурных. Как хочется верить, что с тобой-то, именно с тобой никогда ничего плохого и не случится. И упаси нас боже играть неосторожным словом, жестом, мыслью — вдруг да чего?.. Даже — воспоминанием. Но как странно, как все реже с годами посещает нас удивительная и некогда святая уверенность в том, что мы и только мы — сами творцы, кузнецы или кто-то там еще, своей любви, счастья, судьбы, наконец! И уж тем более — собственных воспоминаний.

Мудрые говорят: не провозглашай! Старые говорят: отринь гордыню! Женщины говорят: люби до гроба! Смерть говорит: помни обо мне! И только судьба молчит — она знает все.