Сергей Арбенин - Собачий род

* * *

Кабинет губернатора

Звякнул внутренний телефон и дежурный из приёмной доложил, что пришёл некто Сидоренков Петр Николаевич, просится на приём, и уверяет, что ему была назначена встреча на восемь часов утра.

Густых не сразу сообразил, кто такой Сидоренков. Потом вспомнил: да это же Петька — его водитель!

— Впустить, — сказал Густых.

Сидоренков с мятым, не выспавшимся лицом робко протиснулся в двери. И замер на пороге.

— Чего стоишь в дверях? Заходи, — пригласил Густых. Сунул руку в ящик стола, достал увесистый пакет и большой конверт, из которого торчал яркий буклет.

— Получи. В пакете — премия. В конверте — всё остальное.

Сидоренков, не веря себе, дрожащей рукой взял пакет, — чуть не выронил, подхватил на лету. Прижал к груди вместе с конвертом и зачем-то начал кланяться, ни слова не говоря.

Густых махнул рукой:

— Иди. Потом поделишься впечатлениями…

Сидоренков задом попятился к дверям, Густых внезапно сказал:

— Стой. Про вчерашнюю ночь забудь. Никто никуда не ездил. Ты ничего не знаешь, не видел и не слышал. Был дома, с женой. Это очень важно. Ты меня понял?.. А вот теперь можешь идти.

Ровно в девять прибежал Кавычко. Он принес сводку происшествий за ночь.

Затараторил без предисловий:

— На Черемошниках снова собаки! Исчезающие трупы! Шкуры забрали фээсбэшники!

— Чьи шкуры? — перебил Густых, ничего не понимая и продолжая думать о своём.

— Шкуры, Владимир Александрович, были собачьи. Но когда собак застрелили, из этих шкур выпали два человеческих трупа!

— Ну да? — удивился Густых. — А ты не… преувеличиваешь?

— Есть показания трёх человек! — радостно подтвердил Кавычко. — А через несколько минут, когда подъехала "труповозка" из "Скорой" и бригада ФСБ, трупов уже не было! Пропали! Даже крови на снегу не осталось!..

Густых молча потёр подбородок.

— Ну, пусть над этим Владимиров голову ломает. Что ещё?

— Ещё — в Цыганском посёлке девушку украли. Из постели вытащили, и никто не заметил!

— Гм! — сказал Густых; он окаменел, но голос его оставался по-прежнему холодным и отстранённым. — А может быть, это у цыган обычай такой — невест воровать?

— Ага, как в "Кавказской пленнице", — усмехнулся Кавычко. — Только в посёлке-то следы остались, на снегу. В лес её уволокли.

— И что?

— Ничего. Девушка пока не найдена, а следы похитителя затерялись на берегу озера.

— Как зовут? — внезапно спросил Густых.

— Кого? — опешил Кавычко.

— Деву… То есть, эту молодую цыганку — как зовут?

Было в голосе Густых что-то такое, от чего Кавычко невольно вздрогнул и опустил глаза.

— Сейчас посмотрю… Да, есть. Рузанна Кашпирова. Кстати, она приходится племянницей Никифору Никифорову, убитого два дня назад…

Ка поднял на Кавычко пустые, ужасающе пустые глаза.

Он вспомнил.

Да. Именно Рузанна. Это-то слово дева и пыталась выговорить в последнее мгновенье перед смертью. И оно не могло означать ничего иного, кроме женского имени. Почему он не понял этого сразу? Значит, искупление не состоялось, и, значит, настоящая дева всё ещё жива.

Ка вздрогнул.

— С вами всё в порядке, Владимир Александрович? — робко спросил Кавычко.

— Да, — тяжело выговорил Густых.

— Что-то вид у вас…

— Я просто не спал всю ночь, — сказал Густых. — Ладно. Оставь сводку, иди.

— Но тут ещё одно происшествие — охранники ваши пропали…

— Какие охранники?

— Ну, телохранители. Из фирмы "Щит". Они вас должны были сопровождать, но почему-то заехали на Черемошники. Машина осталась перед домом Коростылёва, а самих охранников нигде нет.

Густых вздохнул.

— Дом обыскали?

— Да, обыскали. В доме никого не обнаружено. Приложена опись имущества — да странная какая-то…

— Ладно, оставь, я почитаю.

Кавычко потёр переносицу под очками, решился:

— Наверное, сбежал Коростылёв-то. Не тот он, за кого себя выдавал.

— Это давно уже всем ясно, — сказал Густых. — Сбежал, говоришь? Да нет, не сбежал. Он, скорее всего, сейчас в камере ФСБ, у Владимирова.

Кавычко поднял брови, но промолчал.

— Ещё что-то интересное есть?

— Да нет, так, разные мелочи… Некто Ежова, семидесяти трёх лет, проживающая в переулке Китайском, принесла рано утром в милицию жалобу на своего квартиранта.

Густых посмотрел на Кавычко.

— И что?

— Так странный какой-то квартирант. По ночам исчезает, приводит в свою мансарду — он в мансарде живет, — бродячих собак. А сегодня ночью окна выбил у себя в мансарде.

— Глупости, — сказал Густых.

— Так Китайский-то переулок как раз в том районе, — робко возразил Кавычко. — Я раньше и не слыхал про такой. Потому и включил в сводку, что…

— Хватит! — внезапно рявкнул Густых так, что зазвенели стаканы на подносе.

Кавычко побелел, бросил сводку на стол и исчез.

* * *

Черемошники

Бракин провел полубессонную ночь в доме Алёнки. Бабка сама предложила: дескать, деда пока нет, — ложись на его место, в большой комнате. А то на улице нынче опасно: или на бешеных собак нарвешься, или на бешеных милиционеров с автоматами.

Бракин лёг на диван, в окружении кадок и горшков с цветами. Одуряющий их запах кружил голову, но сон не шёл. Бракин прислушивался: в переулке время от времени фырчали моторы, переговаривались люди. В комнате было три окна, два из них выходили в переулок, и свет автомобильных фар и дальнего фонаря наполнял комнату призрачными сумерками. Цветы превращались в странный полусказочный лес, они вздрагивали, когда по Ижевской проносился одинокий грузовик.

И вдруг из этого таинственного леса вышла Алёнка. Она остановилась над ним, — в детской застиранной пижаме, из которой уже выросла: руки торчали из рукавов, штанишки не доходили до щиколоток.

Бракин приподнял голову. Алёнка приложила палец к губам и покачала головой.

Потом наклонилась низко-низко, к самому уху Бракина, и еле слышно, одними губами, спросила:

— Дядя, это ты?

Бракин подумал. Вопрос был важным, но не очень понятным. Однако разочаровывать девчушку ему вовсе не хотелось.

— Да, — шепнул он. — Или… Вернее, я его друг.

Глаза у Алёнки засветились, она даже засмеялась — тихо-тихо, как только могла.

— Я сразу это поняла, — шепнула она. — Я догадалась! Ты — тот самый, только как человек! Спасибо тебе за Тарзана!

И Бракин почувствовал на щеке короткий сухой поцелуй.

Алёнка тут же исчезла.

Бракин смущенно потёр рукой небритую щеку.