Алексей Кунцевич - Жажда справедливости. Избранный

—In vino veritas[5]! Да-с!

—Да, чтоб тебя!..— крикнул Цезарю Ипполит и продолжал: —Итак, господин Семечкин, вы, кроме сего, двадцать лет изводите свою супругу, которой за всё это время валерьянка порядком надоела. Детей у вас нет. Вы прожили двадцать лет безалаберной никчемной супружеской жизни. Поразительно, что до сих пор вас не уволили с работы, не смотря на то, что вы пропитались водкой и не приносите государству никакой пользы. Странно также и то, что жена ваша, как много не натерпелась от вас, все так же и живет с вами.

—Удивительный подлец!— раздалось с телевизора.

—Да замолчишь ты наконец!— рявкнул птице вторично Ипполит.

Тут попугай взъерошил перья, принял злобный вид и заорал:

—Как это можно! Меня ущемляют в правах! Сир!— обратился он к субъекту в сорочке,— я требую немедленной дуэли!— потом к Ипполиту: —Господин Козлов! вы— хам!

Личность в сорочке приподняла правую бровь и сказала весьма низким голосом:

—Цезарь, ты поймешь когда-нибудь, что слишком много болтаешь?

Того это нисколько не успокоило:

—Я категорически отказываюсь что-либо понимать! Я требую сатисфакции! Суда-а-а!

—Изумительная сволочь,— внес в разговор свою лепту рыжий.— Вельда, в вечернем меню у нас местечка не найдется для лапши из попугая?

—Отыщем,— обрадовалась та, которую звали Вельдой, и провела перед своим горлом ножом с соответствующим звуком, имитируя отрезание головы.

—С ума можно сойти!— не унимался Цезарь,— меня есть нельзя, я не съедобен!

—Яд,— вывел рыжий.

—Прошу прощения,— вновь заговорил Ипполит,— монсеньор, можно мне продолжить?

Субъект в сорочке ответил:

—Изволь.

Ипполит отхлебнул из своего кубка и продолжал, обратив свой взор к Семечкину:

—Ну, так вот, деяния ваши переполнили чашу терпения и земли, и неба, и посему вы приговариваетесь к пожизненному сумасшествию.

—Земли и неба!— захохотал неестественно Цезарь.— Ну, ты и загнул Ипполит! Небо, насколько мне известно, никаких претензий пока что не предъявляло.

—Не-ет,— протянул Козлов,— ты мне надоел.

После этого он вытащил из-за пазухи револьвер и пальнул по попугаю. Грохот потряс воздух квартиры.

—Караул! Убивают!— проорал тот и свалился за телевизор. Туда же полетела и порядком облысевшая виноградная кисть.

Николай же испуганно посмотрел на Козлова, и его всего затрясло.

—Твою мать!— раздалось из-за телевизора,— чуть клюва не лишил! Вот скотина!

А Виконт, соскочив со стула, приблизил свою поганую рожу к лицу Андреевича и язвительно прогнусавил:

—Надеюсь, Семечкин, ты признаешься в вышеперечисленных грехах?

—Да,— тот чуть ли не плакал.

—Ты— атеист?— опять спросил рыжий.

—Д… да.

—Алкоголик?— не унимался Виконт.

—Да.

—И я надеюсь,— рыжий схватил Николая за воротник рубахи обеими руками и широко раскрытыми глазами всмотрелся в испуганные глаза Николая Андреевича,— я надеюсь, ты понимаешь, что все здесь происходящее со сном ничего общего не имеет? Понимаешь?

И отпустил Николая.

Внезапно Семечкин понял, что он наяву, и с ним случилось нечто ужасное: кровь отлила от лица, Николай стал возбужденно шарить глазами по комнате. После прохрипел неузнаваемым голосом:

—Где я?

И задрожал всем телом.

—Готово!— рявкнул попугай, который весь в пыли сидел на телевизоре. Он обратился к субъекту в сорочке: —Разрешите мне, монсеньор!

—Разрешаю,— ответил тот.

—Во-о-он отсюда!!!— проорал Цезарь пронзительно.

Всё пропало перед взором Николая Андреевича: свечи, бутылки, попугай с распростертыми крыльями, но тут же явился ужасный холод и пронизывающий ветер. Николай Андреевич открыл глаза и закричал. Он находился на улице и,— хуже того,— за несколько километров от своего дома. Семечкин стоял на трамвайных путях в черном трико, вздувшейся на ветру пестрой рубахе и домашних тапочках на босу ногу. Сзади что-то скрипело и грохотало. Семечкин повернулся.

—Не-е-е-ет!!!— голос его прорезал спокойствие улицы и полоснул по барабанным перепонкам водителя трамвая, который тормозил, от чего летели стекла во всех трех вагонах.

В глазах Андреевича потемнело, он начал падать навзничь. Упав, ударился головою об лед и не в первый раз потерял сознание.

Глава III

ПРАСКОВЬЯ ФЕДОРОВНА

Не существует жизни, свободной от ошибок.

В пять с половиной часов пополудни сознание покинуло Николая Андреевича, но вернулось к Прасковье Федоровне, проживающей двумя этажами ниже квартиры № 49. Прасковья Федоровна, проспав без малого двенадцать часов подряд после ночной смены, встала, чтобы приготовить ужин.

Мужа она не имела никогда; она обманулась в молодости один раз, сдав спустя девять месяцев ребенка в детский дом. Теперь подходил к концу четвертый десяток, детей больше не было, а единственная дочь выросла без матери, которую никогда не видела. (Спешу сообщить, дорогой читатель, одну немаловажную деталь: то ли по недосмотру, то ли еще по какой-либо причине дочери сохранили фамилию матери— Шмаковой.) Старою девой Прасковья Шмакова не осталась в известной степени; в квартире ее весьма часто ужинали и имели ночлег одни ей знакомые лица мужского пола.

Итак, проснулась Прасковья Федоровна в своей квартире № 44 в половине шестого вечера. А так как сегодняшний вечер Шмакова вынуждена была проводить одна, она решила не пришпоривать свою и без того скупую фантазию, а сварить первое, что придет в голову. В голову, как это часто с нею бывало, пришла идея сварить щи. Только сия идея пожаловала, как Шмакова решила ее бросить, потому что она не могла быть воплощена, по крайней мере, полностью; не хватало важного ингредиента, а именно— капусты. Но на этом сегодня запас рецептов у Шмаковой исчерпывался. Наконец после недолгих размышлений она решила остановиться на щах. Капусту же можно было раздобыть у соседки, что часто делала Прасковья Федоровна. Благо соседка попалась не скупая и стойко сносила почти ежедневные визиты Шмаковой. Соседкой, которую часто посещала Шмакова, была уже известная нам Клавдия Ильинична— супруга бедового пьяницы, которого об эту пору уже грузили в машину «Скорой помощи».

Приняв столь важное решение, Шмакова одела ядовито-зеленого цвета халат и, заперев свою дверь, шлепая тапочками, устрашающих своим видом тараканов, отправилась на пятый этаж.

Когда Прасковья Федоровна миновала лестничный пролет и оказалась на четвертом этаже, что-то произошло с ней; ей захотелось бежать назад без оглядки. Почему, она не могла понять, но предчувствия ее никогда не обманывали. Секунд пятнадцать стояла она перед окном, смотря тупыми глазами в стекло, и думала. Но чувство голода задушило зарождающееся ощущение опасности, и Прасковья Федоровна, отбросив все сомнения в сторону, пошлепала дальше.