Раиса Крапп - Ночь Веды

Ярин с отцом на верху большущего зарода стоял, им снизу сено подавали, а они ровно пластами его укладывали, успевали. Здоровы братья у Ярина, наверх чуть ни целые копешки закидывали, норовили завалить верхних работников. Отец хоть и пошумливал на сыновей, сдерживал дурное усердие, а все ж доволен ими был, сердце радовалось на наследников. Да как было не гордиться родителю. Вон Ярин рядом — залюбуешься. Сноровисто, ловко поворачивается, еще и успевает огрызнуться беззлобно на подковырки старших братьев. Рубаху долой скинул, блестит на солнце, играет мускулистым загорелым телом. В кудрях соломинки запутались. Чтоб на глаза пот не лился да волосы не падали, повязал лоб белым жгутом. Целый день в работе на жаре, а устали не кажит, блестит задорно глазами да зубами, еще и отца поторапливает.

Когда на ближних лугах подводы показались, отец, ладонью глаза от солнца заслоня, всмотрелся в них. А разглядев новоявленных соседей, на Ярина взгляд искоса кинул. Сын тоже глядел туда, глаза сузив, ох, не по нраву отцу его взгляд пришелся.

— Ну-к, сынок, хорош прохлаждаться-то, — недовольно позвал он.

Все бы хорошо, кабы не эта девка, Аленка. Иль и впрямь присушила парня ведьмачка, а теперь цену себе набивает? Отступился бы Ярин от греха подальше. Таких-то у него и десяток, и два найдется, захоти только. А с Аленкой добра не будет. И сноха такая в семью не нужна — горда больно, от такой покорности да тихости не дождешься… Уж ни раз заводил он с Ярином разговор об этом, да толку-то. Парень с норовом, как молодой необъезженный жеребец — пока сахар даешь, берет с ладони, а спробуй узду накинуть никакая привязь не удержит. Беда…

Когда свечерело, некоторые из баб домой собрались — скотину обиходить, детей накормить, щей на завтрашний день наварить. Мать Аленина тоже домой наладилась, корову из стада встретить, подоить. Остальные в поле ночевать остались. В покосную пору, бывало, кто и по неделе в селе не бывал, особливо косцы. Пока выкосят последние луга, на первых трава уж подсохнет, метать самое время. Да такое походное житье и не в тягость было. Один воздух луговой медвянный чего стоил — хошь пей его, хошь ложкой ешь. Засыпали под соловьиные трели и просыпались от птичьего гомона. За день наломаешься, все жилочки повытянешь, а вечером искупался в озерце, что рассыпаны вокруг, как голубой бисер — куда и усталость делась, будто в живой воде омылся.

Вот и теперь, пока на кострах варево булькало, доспевало, молодежь загоношилась купаться. Озерки днем еще высмотрели. Парни да молодые мужики стали проситься с девицами вместе. Те игру не нарушили — заругались, охальниками обозвали, да полотенцами прочь погнали. Покликали подружек с соседнего луга, да шумной смешливой стайкой подались к темнеющим поодаль зарослям, где в густом окружении кустов черемухи, ив и ракит пряталось круглое, как тарелка, озеро. Парни же наоборот, через узкую полоску кустов перешли к соседям, и тоже пошли смыть с себя жар да пот — в другую сторону.

Благодать несказанная по самую шейку погрузиться в ласковую прохладу. Тело, утомленное за долгий день жарой, работой, соленым потом, налипшей сенной трухой, кажется, стонет от сладкой истомы. Девицы, кто охает в притворном испуге, по колено зайдя, ладошкой воду черпает, руки и плечи обмывает, а кто с разбегу, с визгом в воду бросается. Крики, смех. В робких водой плещут, а они и протестуют испуганно, и хохочут одновременно. Вода у берега будто кипит, по озеру волны мягкие покатились, скромные желтые кувшинки и бело-розовые чаши лилий закачались вверх-вниз.

Накупались девицы, наплескались, озябли. Хоть у берега вода теплая, а чуть поглубже зайди — пугают холодные струи придонных родников. Да после купания и есть сильней захотелось. Девушки на берегу, будто стайка лебедушек белых. Косы отжимают, рубашки да сарафаны на мокрое тело набросить спешат солнышко зашло, не греет уже, а после воды дрожь пробирает.

— Алена, хватит уж! Выходи!

— Я сейчас, не ждите меня.

— Да одна что ль останешься?

— Такая благодать, из воды выходить неохота. Я еще чуточку покупаюсь. Вы идите, я догоню.

Дружные уговоры и упреки не помогли, и подружки, наказав догонять их поскорее, скрылись за кустами.

Алена на спину легла, в высокое небо глаза подняла. Оно уже темное совсем стало, звезды загорелись, еще редкие по-вечернему. Обманула Алена подружек. Не станет она их догонять. Понятно, куда они торопятся — после ужина, когда старшие по балаганам на покой разойдутся, для молодежи самое счастливое время настанет. Дружок, луга, ночь, звезды, сено дурманящее — что еще надо для счастья? А Алене торопиться куда? Навстречу злым глазам Ивана, или постылой опеке Ярина? И того и другого у ней уже столь много, что камнем сердце давит. Не пойдет она к вечернему костру, плохо там ей, все не так, не правильно.

А вот сейчас — хорошо. Надо только отпустить от себя думы тяжкие, опустить их в воду, отдать тихому дыханию ветра — пусть несет прочь. Лежит Алена без движений, глаза закрыв. Кажется, что неслышно поднялась снизу большая ласковая ладонь, и медленно и плавно качает ее, баюкает. Как девицы жаловались, что вода холодна? Наоборот, будто теплые ленты снизу к Алене струятся, ткут теплый кокон. В ушах тихо всплескивает, журчит, неясным шепотом льется… Знает Алена, — если вслушаться, распознает она этот шепот. Язык воды ей ведом, как и шелест леса, шорох трав, дробь дождей… Иной раз Алена думает, что если бы люди умели остановить свой суетливый бег, послушали бы то, что тишиной зовут, тоже неведомые и чарующие голоса услышали бы. Для этого и дара особого не надо. Но не хотят, не умеют, не знают.

Алена же будто растворилась в озерце, стала частью его, и одновременно — каждая капля воды, каждый стебелек подводных трав стали частью Алены, наполнились ею…

Не всплеснув, движения единого не сделав, головой вперед Алена под воду ушла, выгнулась гибко, и неторопливой рыбкой ко дну скользнула. Дивный мир звучащего безмолвия открылся ей. Слабым зеленоватым светом светилось все, что обитало здесь, и сама вода казалась пронизанной волшебным сиянием. Плавно шевелились водоросли, следуя току придонных течений. Длинные стебли лилий густо тянулись вверх, как странный лес из нитей. Алена тихо плыла у самого дна. Провела рукой по живому придонному ковру. И на короткое время след ее руки обозначился более ярким свечением. Две рыбки вились вокруг Алены, сновали под руками, плыли рядом, приглашая поиграть с ними. Алена и сама чувствовала себя такой рыбкой, знала, что могла бы поиграть с ними, стать в воде такой же легкой и стремительной. Но играть ей не хотелось. Она медленно всплыла на воздух и поплыла к берегу.