Брайан Ламли - Психомех

— Он мне уже нравится, — Гаррисон рассмеялся.

— О; он вам обязательно понравится. По-моему, у вас много общего.

— А чем он занимается? — спросил Гарри-сон. — То есть, я знаю, он промышленник... — он замолчал, прислушиваясь к звяканью стаканов, когда официантка принесла им напитки.

— Она хорошенькая, — прошептал капрал, когда она ушла. — Молодая и много улыбается.

— Откуда вы знаете? — шепнул ему в ответ Кених.

— Только молодые улыбчивые девушки пользуются такими духами, — ответил Гаррисон. — К тому же, ее бедро прижалось к моему очень твердо и приветливо!

Немец засмеялся и кивнул.

— И снова полковник прав. Он говорит:

"Слепота, это только термин для отсутствия зрения”. Он также говорит, что этот термин еще используется как синоним к словам идиот, кретин или овощ. Вы слепы, капрал Гаррисон, но вы не овощ!

— Вы можете звать меня Ричард, Вилли, — Гаррисон громко засмеялся.

— Нет, — немец затряс светловолосой головой. — Это не будет правильно. В конце концов я всего лишь хорошо воспитанный человек моего господина. Это принизило бы вас. Я также не буду называть вас капралом, это тоже должно принижать вас. Видите ли, я был фельдфебелем! Нет, я буду называть вас “сэр", по крайней мере, когда слышат другие.

Гаррисон вздохнул и с издевкой покачал головой в притворном молчании.

— Господи, — сказал он, — опять то же дерьмо! Сегодня я один раз уже прошел через него с Маршантом.

— Правда? — брови Кениха поползли вверх. — Да, я подозревал что-то в этом роде. Ну, полковник не такой.

— Вы рассказывали мне о нем, — подсказал Гаррисон.

Кених кивнул, словно Гаррисон мог видеть.

— Думаю, он не возражал бы, что мы его обсираем. Он стал полковником в конце войны. Как и многие молодые офицеры. Я был его самым юным подчиненным, не получившим офицерского звания, его ординарцем, если хотите, хотя на самом деле я был его телохранителем. Мы были членами... — он замолчал.

— СС?

— Замечательно! — произнес Кених. — Да, СС. Это наводит на вас ужас?

— Нет, а что, должно?

— Многие люди все еще относятся к этой организации по-глупому, особенно немцы!

— Ну, я ведь военный полицейский, по крайней мере еще неделю или две. Я много читал об СС. В ней было и хорошее, и плохое. Как во всех армиях, во всех войсках и полках.

Кених усмехнулся. Его веселость отразилась в голосе.

— Королевская военная полиция и СС — это два совершенно разных понятия, могу вас заверить! — произнес он, выговаривая слова медленно и четко.

— Да, я знаю это, — ответил Гаррисон. — Но у меня такое чувство, что вы и полковник.., ну, что вы не были солдафонами и палачами.

— Одно скажу, мы были отличными солдатами, — ответил Кених. — Что касается того, были мы хорошими или плохими людьми, — как вы это назвали? — скажем так, полковник и я не получали удовольствия от наших обязанностей. И это правда. К счастью, полковник Шредер был действующим командиром, фактически мы постоянно были в зоне боевых действий то на одном фронте, то на другом. По-моему, это было наказанием ему. Видите ли, он происходит из очень плохой семьи.

На липе Гаррисона появилось замешательство.

— То есть?

— Его дедушкой был генерал первой мировой войны граф Макс фон Зунденберг. А бабушка была еврейкой!

Гаррисон усмехнулся и немного отпил из стакана.

— Это могло бы объяснить его уклонение от уплаты налогов, а? — затем усмешка исчезла с его липа. Он сделал еще глоток. — Это очень дешевый бренди.

— Но вы любите его.

— Да, это так. Я провел два года на Кипре в звании младшего капрала и едва ли мог позволить себе пить что-то другое. Можно сказать, что как пьющий человек я был воспитан на очень плохом бренди! Мы, младшие капралы, обычно пили двухзвездочные “Хаггипавлу”. Галон этого пойла можно было купить за пару фунтов.

— Я знаю, — от души рассмеялся Кених. — Именно поэтому я заказал самый плохой бренди в этом ресторанчике. Специально для вас.

Гаррисон попробовал еду — мясо в пряном соусе с грибами. На мгновение он улыбнулся, затем нахмурился. Его красивая бровь изогнулась, когда он повернул свои черные стекла в сторону немца. — Вы хорошо выполнили домашнее задание, Вилли Кених. Что вы еще знаете обо мне?

— Почти все. Я знаю, что вам нелегко жилось, когда вы были мальчиком, и что, кажется, вы стойко прошли через это. Я также знаю, что с этого времени вам не будет так трудно.

— Значит благодарность вашего полковника больше, чем просто вежливость?

— Вежливость? Он обязан вам своей жизнью. Я обязан вам его жизнью! и жизнью его жены, и жизнью Генриха, его сына. Вы заплатили зрением. Да, это более, чем просто вежливость...

— Мне ничего не надо от него.

— Тогда вы глупец, потому что он может дать вам все, — мгновение Кених пристально рассматривал свое отражение в темных овалах очков Гаррисона. — Почти все.

Их третья остановка была в какой-то гостинице на горной дороге. Там они выпили пива и облегчились перед последним этапом своего путешествия. К этому времени Гаррисон чувствовал себя в компании Кениха очень уверенно, но он устал. Он ослабил галстук, расстегнул куртку и, откинувшись, дремал на заднем сидении, а огромный немец вел машину и мурлыкал в такт приятной музыке, доносившейся из радио.

Он еще дремал, когда они прибыли на место. Был ранний вечер, и где-то совсем близко слышался смех. Поднялся холодный бриз и принес сосновый запах, сладко разлившийся в горном воздухе. Слышались звуки всплесков и крики подбадривания: “Плыви, плыви!” из открытого бассейна с подогревом.

Выбравшись из машины, Гаррисон подтянул галстук, застегнул на все пуговицы форменную куртку и опять вручил себя заботам Кениха. Ему не вернули палку, а провели в здание, в лифт, по коридору и ввели в комнату.

Это был долгий день, долгий, как восемь месяцев. Он запомнил, как Кених сказал: “Спокойной ночи!” и добавил что-то о приятном завтрашнем дне.

Гаррисон нашел кровать и с радостью опустился на нее, снова ослабляя галстук и расстегивая китель. Он сбросил начищенные до блеска ботинки и задал себе вопрос, так ли они были блестящи, как бывали прежде. Хотя, какая разница?

Затем, как раз перед тем, как он уснул.., какая-то девушка с нежным голосом принесла ему стаканчик бренди, от которого ему еще больше захотелось спать. Девушка помогла ему справиться с одеждой, обращаясь с ним, как с младенцем. Нежно, словно могла повредить, она накрыла его прохладными простынями.

А затем...

— Доброе утро, — произнес все тот же нежный голос — голос той девушки. В нем слышался легкий немецкий акцент.

Гаррисон открыл глаза (он всегда делал так, автоматически реагируя на пробуждение) и услышал изумленное дыхание девушки. Он сразу же закрыл глаза и пошарил рукой в поисках темных очков — “наглазников”, как мысленно называл их. Как будто было недостаточно просто быть слепым, его глаза выглядели теперь особенно ужасно: совершенно белые и без зрачков. Ища на ощупь наглазники, молодой человек понял, что лежит совершенно голый, наверное во сне он сбросил простыни.