Алексей Тарасенко - Бедный Енох

Едва засмеркалось, у нас уже все было готово. Дмитрий отремонтировал свою хитрую клетку, из которой чупакабра уже, по идее, не могла выбраться, если, конечно, она в нее попадет.

Мы накрываем клетку все тем же белым полотном, которым раньше накрывали детали от клетки, после чего идем в разбитый дом — ужинать.

Наскоро заставив разбитые окна мебелью, мы разогреваем чайник, едим макароны с тушенкой, Пашкевич — перемешивает их, я — отдельно, тушенку так вообще ем по-солдатски — из разогретой банки.

— Это последний наш ужин здесь — говорит мне Дмитрий — по-любому. Или просто нас убьют. Или мы убьем эту тварь и тогда — извольте, господин хороший, я в полном вашем распоряжении, пока лично вы меня не преподнесете Сараткову!

Я утвердительно покачиваю головой, пережевывая тушенку:

— Ты уж, Дима, извини — отвечаю я ему с набитым ртом — но если мы эту тварюгу одолеем — то не рыпайся. Мы договаривались и теперь ты — мой. Если что — уверяю тебя, не надо меня злить. Буду преследовать — хоть из под земли достану! Даже стрельнуть, если что, могу!

Пашкевич весело улыбается, после чего мы пьем чай, заедая его бутербродами.

Мы выходим во двор, как нам кажется, полностью готовые к бою. Пистолеты заряжены и заткнуты за пояса, готовые стрелять. Мой «Глок» Пашкевич тоже снарядил, подарив мне обоймы с патронами. Мы держим наготове алмазные сверла, примотанные к черенкам лопат и большую кочергу, которой намерены прижать голову чупакабры.

Пашкевич становится у замаскированной ямы с клеткой:

— Ну, тварь! — говорит он повернувшись лицом к лесу за дорогой, и снимает с себя полиэтилен, притом так, окончательно — сдирает его кусками — иди! Я готов, я жду тебя, сволочь. Сегодня пусть решится все!

Меня вдруг начинает разбирать любопытство, но в момент, когда я уже было решился спросить Пашкевича, уверен ли он в том, что после уничтожения чупакабры его «друзья» не пошлют за ним еще одну — эта тварь нападает, притом совершенно не с той стороны, с которой мы ее ждали.

Чупакабра выпрыгивает из-под земли на Пашкевича из-за спины, и тут же повалив его на землю, протаскивает на несколько метров вперед, буквально сидя на нем.

Пашкевич, громко взвыв от боли проваливается вместе с чупакаброй в клетку, после чего та захлопывается, а как ее открыть обратно — я не знаю.

Уже в клетке, частично перемотанная белой тканью, которую мы использовали для маскировки клетки, чупакабра чуть было не размазала Дмитрия по металлическим прутьям, но я подоспел вовремя — прижав ей голову кочергой, на время ее заблокировал.

Пашкевич высвободился, и, не смотря на постоянные взмахи конечностями чупакабры, стал кричать мне, как открыть клетку.

— Но тогда она тоже выберется наружу! — кричу я ему.

— Если ты не откроешь клетку я не выберусь тоже! — отвечает он мне.

Я передаю Дмитрию сквозь прутья клетки кочергу, все еще зажимавшую голову чупакабры Пашкевичу, а сам иду искать замок, при нажатии на который верхняя крышка клетки должна открыться. При передаче кочерги тварь чуть было не вырвалась, так что мы с Дмитрием и без того напуганные испугались еще больше.

Когда же мне удается открыть клетку, чупакабра вырывается, и выпрыгивает на землю в обнимку с Пашкевичем, снова его схватив.

Отбросив Дмитрия в сторону, чупакабра, вся извиваясь, начинает приближаться к нему, уже измочаленному и окровавленному, как тут меня начинает тянуть на героизм.

Подбежав сзади и обойдя чупакабру полукругом я встаю между ней и Пашкевичем, выставив вперед свой «Глок». Поняв же, что мои пули ей — как зайцу стоп-сигнал, я в отчаянии стреляю несколько раз в лоб чупакабре, после чего та вдруг замирает на месте, потом немного отступает назад, падает, но потом опять встает.

— Что это с ней? — несколько сдавленным голосом кричит Пашкевич. — Смотри! Что-то произошло!!

— По-моему я пулей зачеркнул ей одну букву на лбу — ору я в ответ, отбрасывая в сторону, но так, чтобы был рядом, свой «Глок» и вынимая «Стечкина».

Пашкевич кричит мне, чтобы я не мешал ему стрелять, и после, как я слегка отклоняюсь в сторону, мы начинаем палить этой твари в морду из пистолетов, пока она, как кажется, совсем ослабнув, не села на задницу и не замерла.

Тогда Пашкевич, шатаясь, встал, и с алмазным сверлом наперевес пошел к чупакабре:

— Почему я раньше об этом не догадался? — спрашивал меня Дмитрий, направляясь к чупакабре, и притом мне было ясно, что он не ждет моего ответа — а так все просто! Ну, Андрей, ты же — умник!

Я польщен, а Пашкевич, торжественно сказав: «Последняя буква!» зачеркнул ее на лбу чупакабры, и та перестала подавать признаки «жизни». Ее горящие красным глаза-диоды, и без того уже померкшие, потухли окончательно.

— Все! — Пашкевич схватился за живот и упал в снег — ей конец!

Сумерки все густели, превращаясь в непроглядную тьму, а я, приходя в себя, еще несколько минут смотрел на радостный свет из окон дачного домика Пашкевича.

Немного отдышавшись, я потащил раненого Дмитрия в дом.

— Твою мать! — чуть ли не шептал он сдавленным голосом, пока я его волочил — у меня на разных складах — куча броников, а вот себя снабдить — не догадался, охотник, блин, на чупакабру!

— В жилете ты бы не смог быстро передвигаться — вроде как «утешаю» я его — а в этом деле главное — скорость!

После я оказываю Дмитрию посильную помощь — промываю раны, потом обливаю их водкой. Приняв «для дезинфекции» немного внутрь, Пашкевич более-менее приходит в себя, а я заклеиваю все его поранения широким пластырем:

— Но все-таки будет лучше, если тебя осмотрит врач! — говорю я, приклеив последнюю полосу — по-моему раны не глубокие — но кто знает? Под когтями этой сволочи всякой дряни небось накопилось — уууу!

Пашкевич соглашается: «Но это мы сделаем уже в Москве, не раньше!». Дмитрий улыбается, и после, сказав, что бесконечно устал, главным образом — от страха, отправляется спать, сказав напоследок, что утром нам следует уносить ноги как можно скорее, предварительно прибравшись за собой.

Я растапливаю дымящую старую печь, после чего, когда тепло постепенно стало заполнять мерзлый дом, не раздеваясь ложусь на свободном диване, в комнате с печью, где спал Пашкевич, и вскоре, не заметив и как, засыпаю.

Утром меня пробуждает крик снаружи. Я узнаю голос Евгении Петровны, и удивляюсь, почему до сих пор не проснулся сам Пашкевич. Подойдя к нему я какое-то время его осматриваю, но потом, убедившись что он жив — иду на улицу открывать двери.