Либба Брэй - Великая и ужасная красота

— Что случилось?

Моя матушка — совсем не тот человек, за которого я ее принимала. Я на самом деле никогда не знала ее. Она — Мэри Доуд. Лгунья и ведьма. Убийца.

— Ты — Мэри Доуд!

Ее улыбка гаснет.

— Ты знаешь…

Какая-то часть меня продолжает цепляться за надежду — вдруг я ошиблась, вдруг она сейчас рассмеется и скажет, что это всего лишь нелепая глупость, объяснит все… Правда ударяет меня, как молния.

— Никто к тебе не приходил, никто не рассказывал обо мне. Ты сама это знала. Ты была членом Ордена все это время. И все, что ты мне рассказывала, было выдумкой.

Ее голос звучит на удивление мягко.

— Нет. Не все.

Я смаргиваю слезы.

— Ты лгала мне.

— Только ради того, чтобы защитить тебя.

— Еще одна ложь!

Я переполняюсь ненавистью; меня тошнит от нее.

— Как ты могла?

— Все это было очень, очень давно, Джемма.

— Но разве это оправдание? Ты привела ту девочку в восточное крыло. И ты ее убила!

— Да. И потом всю жизнь я каждый день искупала свою ошибку.

Какая-то птичка на ветке неподалеку завела вечернюю песенку.

— Все были уверены, что я умерла, и в определенном смысле так оно и было. Мэри Доуд исчезла, ее место заняла Вирджиния. Я построила для себя новую жизнь, с твоим отцом, а потом с Томом и тобой.

По моим щекам льются горячие слезы. Матушка пытается взять меня за руку, но я шагаю в сторону.

— Ох, Джемма, но как бы я могла рассказать тебе о том, что сделала? Это, видишь ли, проклятие всех матерей. Мы никогда не бываем готовы к тому, как сильно полюбим наших детей, как сильно будем желать им счастья и безопасности, как нам будет хотеться выглядеть безупречными в их глазах…

Она быстро моргает, пытаясь справиться со слезами.

— Я думала, что смогу начать все сначала. Что все забудется, и я стану свободной.

В голосе матушки слышится горечь.

— Но постепенно я начала понимать, что ты не такая, как все. Что давно умершая сила Ордена и сфер заново возрождается в тебе. И мне было очень страшно. Я не хотела, чтобы тебе досталась эта тяжкая ноша. Я думала, если ничего тебе не скажу, то смогу защитить тебя, и, возможно, все это снова угаснет и превратится в легенду. Только и всего, Джемма! Но, конечно, я ошибалась. Мы не можем избежать собственной судьбы. А потом стало уже слишком поздно, и Цирцея нашла меня до того, как я успела все тебе рассказать и объяснить.

— Так она не погибла в том пожаре?

— Нет. Я так думала до тех пор, пока год назад ко мне не пришел Амар и не рассказал, что она использует свою связь с тварью для того, чтобы отыскать всех нас. Она услышала, что одна из нас снова получила силу для перехода в сферы. Только она не знала, кто именно.

Матушка улыбается, но это страдальческая улыбка.

Мои слезы разом высыхают. Во мне вспыхивает гнев, похожий на некое новое здание, сверкающее и манящее, на место, где мне хотелось бы жить вечно.

— Отлично. Ты сделала то, что должна была сделать. Ты рассказала мне всю правду, — произношу я, почти выплевывая последнее слово. — Так почему бы тебе не уйти и не оставить меня в покое?

— Судьба моей души полностью в твоих руках, — мягко говорит матушка тем самым голосом, которым некогда пела мне колыбельные и говорила, что я самая чудесная на свете, хотя я и не была такой. — Это твой выбор.

— Но что я могу для тебя сделать?

— Простить меня.

Рыдания, которые я до сих пор умудрялась сдерживать, вырываются наконец наружу.

— Ты хочешь, чтобы я тебя простила?

— Для меня это единственный способ обрести покой.

— А как насчет меня? Как ты думаешь, я когда-нибудь смогу обрести покой, зная то, что я теперь знаю?

Ее пальцы касаются моей щеки. Я отшатываюсь.

— Мне очень жаль, Джемма. Но мы не можем всегда жить в чистом свете. Ты должна принять то, что как бы ни казалось тебе светло вокруг, всегда остается место для тьмы. И в тебе самой тоже.

Я не нахожусь, что сказать в ответ на это. Я никогда не задавалась подобными вопросами, и я никогда не чувствовала себя более одинокой, чем в этот момент. Мне хочется причинить матушке боль.

— Ты ошибалась насчет рун. Мы уже дважды пользовались их магией, и ничего не случилось!

Ее глаза вспыхивают.

— Вы… что? Я же говорила тебе, не делай этого! Это небезопасно, Джемма!

— Откуда мне знать, что это не очередная ложь? Почему я должна верить тому, что ты говоришь?

Она прижимает ладонь ко рту, шагает взад-вперед. Потом наконец говорит:

— Значит, сферы на какое-то время оставались без охраны. И тварь Цирцеи могла побывать здесь и совратить кого-то. Джемма, как ты могла?!.

— Я вправе задать тебе тот же самый вопрос, — бросаю я, направляясь прочь.

— Куда ты идешь?

— Возвращаюсь обратно, — отвечаю я.

— Джемма… Джемма!

Я выхожу из сада. И тут меня пугает охотница. Я не слышала, как она подкралась ко мне сзади, держа в руках лук и стрелу.

— Олень совсем близко. Не поохотишься со мной?

— Как-нибудь в другой раз, — бормочу я; мои губы еще дрожат от плача.

Охотница наклоняется и, сорвав несколько ягод, бросает одну в рот. А другие подносит к моему лицу; ягоды покачиваются на тоненькой веточке, как подвеска.

— Хочешь ягод?

Она прекрасно знает, что мне нельзя есть здешние фрукты. Так почему же она предлагает их мне?

— Нет, спасибо, — отвечаю я, немного ускоряя шаг.

Но она, как будто я и не трогалась с места, снова оказывается передо мной, все так же держа ягоды в протянутой руке.

— Ты уверена? Они очень вкусные.

У меня шевелятся волосы на затылке. Что-то тут не так…

— Извини, но мне нужно идти, — говорю я.

Но когда я поспешно шагаю по бархатной зеленой траве вдоль реки, я слышу за спиной тонкий скрежещущий голос:

— Наконец-то… наконец-то…

В темноте спальни над моей кроватью нависает Энн.

— Джемма! Ты проснулась?

Я не открываю глаз, надеясь, что она не заметит моих слез.

Фелисити и Пиппа трясут меня до тех пор, пока я наконец не поворачиваюсь к ним лицом.

— Идем же! — шепчет Фелисити. — Пещера ждет нас, леди волшебница!

— Я плохо себя чувствую.

Я снова отворачиваюсь и смотрю на тонкую трещину в штукатурке стены.

— Послушай, не будь ты такой врединой! — говорит Пиппа, толкая меня ногой.

Я молчу, по-прежнему таращась в стену.

— Да что с ней такое случилось? — фыркает Пиппа.

— А я ведь ей говорила, что не надо есть ту печенку, — заявляет Энн.

— Ладно, — немного погодя вздыхает Фелисити. — Надеюсь, ты скоро поправишься. Но не жди, что ты так легко от нас отделаешься завтра ночью.