Родриго Кортес - Часовщик

— Вам еще повезло, — вздохнул Иосиф, — магометан хотя бы в море целыми семьями не топили.

— А что — выпущенные кишки намного лучше? — возразил Амир.

И конечно же, Иосифу пришлось признать, что это не так чтобы намного приятнее. Может быть, лучше утонуть. Затем они вспомнили Инквизицию и первые костры, затем жульнически облегченное королем мараведи, то есть то, с чего все начиналось. Потом поспорили, что за порча может скрываться в учении Христа, но так ни к чему и не пришли. А к вечеру они выехали на холм, и Амир увидел огромное — насколько хватало глаз — поле, обнесенное высоким — в два человеческих роста — частоколом.

— Вот она, юдерия для индейцев, — обвел рукой линию горизонта Иосиф.

— Морерия! — ахнул даже не услышавший, что он сказал, Амир.

Именно такими описывали последние арагонские беженцы закрытые поселения для мусульман.

— А почему они не бегут? Тут же кругом леса!

— Они уже порченые, — покачал головой Иосиф и пояснил: — Почти все — христиане.

— Как? — не понял Амир. — Орден что — построил эту тюрьму для своих?! Для христиан?!

И тогда он услышал этот звук — далеко-далеко. Флейты и барабаны.

— Это они с работы идут, — пояснил Иосиф, — строем.

Амир пригляделся. По краю поля ровными рядами точно в такт флейтам и барабанам шли одетые в одинаковые полотняные рубахи индейцы. Точно так же по улицам его города проходила Христианская Лига.

— Я же говорю, — мрачно повторил Иосиф, — они все уже порченые.

Но Амир его не слышал. В ушах звучала размеренная поступь легионеров, а перед глазами стояла никогда им не виденная, но так хорошо известная по рассказам картина. Легионеры под восторженные крики друзей и гнусавое завывание священника, взяв его старого отца за шиворот, макают в грязную лужу лицом.

— Я буду их ловить и продавать, — стиснув зубы, процедил Амир. — Пока не разрушу здесь все.

— И трудов немного, — обрадовался Иосиф. — Они уже готовые рабы, объезженные… и платят за них…

— Не в деньгах дело, — оборвал его Амир. — И даже не в чести.

Наслушавшись рассказов брата Херонимо, Бруно первым делом осмотрел укрепления и остался доволен: ров, частокол, наблюдательные вышки через равное количество шагов. Затем осмотрел длинные, ровными рядами идущие навесы: общие для холостых парней, такие же для девушек и разбитые на клетушки — для семейных. А затем брат Херонимо отвел его в мастерские, и Бруно охнул. Несколько одетых в серое полотняное белье индейцев суетились вокруг почти собранных курантов.

— Железо у Ордена свое, — деловито пояснил Херонимо.

— А кто мастер? — глотнул Бруно; куранты были просто великолепны.

— Сейчас посмотрю… — наклонился над рамой монах. — У-лоф Ху-ге-ноут…

— Олаф Гугенот?! — взвился Бруно. — Где он?! Покажите!

Херонимо весело рассмеялся и развел руками.

— Увы, не могу. Улоф Хугеноут — известная швейцарская марка. С год как поднялась. А мы лишь копируем. До малейшей детали. Сами понимаете… что еще с индейца потребуешь…

Бруно вытер мгновенно взмокший лоб.

— И что… — постепенно приходя в себя, спросил он. — Хороший доход?

— Ого-го! — вскинул подбородок монах. — И спрос и доход — лучше не надо!

Они заглянули в остальные мастерские, и Бруно просто потерялся от увиденного. Легко копирующие все, что им покажут, индейцы печатали книги на всех языках Европы, ткали хлопок и лен, дубили кожи, обжигали кирпич и посуду, и все это — за обычным деревянным частоколом.

— Это еще что… — гордо перечислял свои богатства брат Херонимо, — они у нас и колокола льют, и оружие, и даже органы собирают!

Бруно был мастеровой, и он моментально оценил размах. В то время как цеховые ремесленники Арагона рвали жилы и глотки за заказы, а то и доносили на конкурентов Инквизиции, Орден получал здесь то же самое, считай, даром.

— У нас тут и овцы… тысяч восемьсот, и лошади, и коровы, — речитативом перечислял Херонимо.

Голова у Бруно пошла кругом.

— …кофе, чай, пшеница, табак, маниока, птицы домашней много… яйца…

— Хватит! — не выдержал Бруно.

Брат Херонимо рассмеялся.

— А если бы вы знали, какие у нас ювелиры! А какие скрипки они делают! Не поверите, у них у всех слух — абсолютный!

Бруно выскочил на улицу, вдохнул идущий с гор прохладный вечерний воздух и потрясенно развел руками в стороны. Он еще не знал, удастся ли ему отрегулировать Вселенские Куранты там, на самом верху, но то, что с такими ресурсами всех, кто чуть ниже Господа Бога, можно запросто пустить в переплавку, уже понимал.

Томазо почти не выходил из каюты и только и делал, что перечитывал взятую в секретариате почтовую рассылку, и вся она была пропитана тревогой за будущее Церкви и Ватикана.

Орден давно уже предлагал Папе не рисковать и перенести престол Петра из Италии в Новый Свет — юридическое и богословское обоснование переноса было разработано лучшими юристами и теософами Церкви — и давно. Но Папа испугался.

Теперь судьба всей Церкви, всего Дела Веры зависела не от вцепившихся друг другу в глотки, окончательно выдохшихся Северной и Южной Европы и тем более не от плененного Папы. Все решало, кто из двух еще вчера маловажных персонажей — султан Османский или царь Московский — будет успешнее в своем продвижении в Европу. Ибо Порта стояла за католиков, а Москва — за евангелистов.

Месяца через полтора Гаспар признал, что потерпел сокрушительное поражение. Понятно, что история Римской Церкви должна уходить корнями глубже, чем у византийцев и африканцев. И провернуть это было несложно. Архивы — вот они… много, очень много. Делай с ними что хочешь!

Однако главный вопрос: с какого угла начать возводить здание нового календаря, а значит, и новой истории Церкви, так и не был решен. Обилие материала и множество равных по весу толкований и было главной проблемой.

— А ты думал, даром лучшие теософы Европы уже тридцать лет заседают? — усмехнулся при встрече отец Клод.

Но Гаспара это не утешило. Он знал, что еще немного, и Ватикан устами отца Клода откажется от его услуг. А значит, его начнут таскать по делу Томазо и прочих проштрафившихся братьев. Отсюда до застенков Инквизиции — рукой подать.

Иосиф рассказал, разумеется, не все. Он был сыном менялы, а потому без нужды языком не трепал. Походив по местным горам, он обнаружил то, чего даже не рассчитывал увидеть, — алмазы. Понятно, что первым делом Иосиф бросился в Сан-Паулу и отыскал в портовой харчевне одного неглупого еврея из Амстердама.

— Смотри, — бросил он на засаленный стол мутный полупрозрачный камешек.

— Алмаз? — почти сразу догадался тот. Иосиф кивнул.