Челси Ярбро - Тьма над Лиосаном

— Он был в отчаянии, а Пентакоста действительно любит кокетничать, — произнесла, холодея от собственной смелости, Ранегунда. — У нас и впрямь ходит слушок, что она по ночам навещает прибрежные гроты. — Она помолчала. — Но последнее — вздор, ведь не существует способа выйти из крепости, минуя ворота, а они у нас крепко заперты и за ними следят. Однако крестьяне всерьез полагают, что дело нечисто и что Пентакоста умеет летать.

Наступило молчание, нарушил которое Гизельберт:

— Должен сказать, что тайком выйти из крепости можно. Существует лаз, очень узкий, и Пентакоста знает, где он идет.

Он смотрел на крест над часовней.

Ранегунда оцепенела.

— И ты ничего мне не сказал? Оставляя на меня крепость? — Она не могла бы определить, что больше душило ее в этот миг — гнев или ужас. — Почему ты так поступил? Какой в этом смысл? Гизельберт, объяснись!

Он пожал плечами.

— Ты женщина, Ранегунда. Ты можешь проговориться под пыткой, и крепость падет.

— Под пыткой? — тихо переспросила она. — А Пентакоста, значит, не может?

Гизельберт усмехнулся:

— Ее никто и не спросит. А потом, я думал тогда, что у нас будут дети, которых она могла бы спасти в победный для недругов час.

Он повернулся и пошел от сестры к монахам и воинам, столпившимся вокруг рыдающего капитана Жуара.

Ранегунда, двигаясь медленно, словно слепая, отошла от стола. В глазах у нее стояли слезы, душу давила холодная ярость. Она, сильно хромая, двинулась к берегу, но далеко не пошла и встала, всматриваясь в огромное серо-зеленое море. Сказанное все еще не укладывалось в ее голове. Ясно было одно: брат ее предал. И предал дважды, ибо скрыл от нее, что в час осады существует возможность зайти врагу в тыл или отправить гонцов за подмогой, а также сильно ослабил обороноспособность крепости, открыв тайну взбалмошному и непредсказуемому существу, вполне способному распорядиться ею во вред Лиосану.

— То был поступок, продиктованный полным отчаянием, — мягко сказали у нее за спиной.

— Что? — Она резко обернулась и едва не упала.

— Капитан Жуар понял, что ее не спасти, — пояснил Сент-Герман. — Он не вынес бы зрелища казни.

— Не вынес бы, — механически согласилась она.

Он осознал, что она потрясена чем-то другим, более для нее ужасающим, чем гибель несчастной.

— Вам что-то сказал брат?

Вопрос был задан предельно доброжелательным тоном, но из глаз ее хлынули слезы.

— Ну, полно, полно, — сказал Сент-Герман, сознавая, что на них могут смотреть, и потому держась на почтительном от нее расстоянии. — Что бы он ни сделал и ни сказал, теперь не должно иметь для вас большого значения. Пожалуйста, успокойтесь и выкиньте все обиды из головы. Вы ведь герефа, а он лишь церковник.

— Он…

Продолжить она не смогла и закрыла лицо руками.

— Что?

Сент-Герман терпеливо ждал.

— Он, — подавив рыдание, прошептала она, — верит мне меньше, чем Пентакосте.

Сент-Герман не повел и бровью.

— Он ее муж.

— Он мой брат. — Она опустила руки. Оспинки на ее щеках искрились от слез, взгляд серых глаз был мрачен. — Оказывается, в крепость ведет тайный ход. Он рассказал о нем Пентакосте.

— А вам не сказал? — спросил Сент-Герман, понимая, что в ней творится.

Он стал подыскивать утешающие слова, но вдруг заметил, что к ним приближаются, и заговорил другим тоном, словно бы отвечая на какой-то вопрос:

— Я, как и вы, полагаю, что несчастная заслуживает достойного погребения — и по возможности в освященной земле. — Он обернулся. — Не правда ли, маргерефа?

— Да, — лицо королевского представителя пылало от возбуждения, всклоченная борода выдавалась вперед. — Но они говорят, что не могут оставить ее у себя. Даже на какое-то время. Мы могли бы увезти ее в крепость, однако ваш монах заявил, что не позволит хоронить ее там и что тело грешницы нужно выбросить в море.

— И брат Гизельберт с ним согласился? — покосившись на Ранегунду, спросил Сент-Герман.

— Он сказал, что ее следует закопать на перекрестке дорог, — ответил маргерефа.

— Как преступницу или колдунью, — с отвращением заключил Сент-Герман.

— Вот им! — Непристойный жест маргерефы выразил все его отношение к жестокосердию и лукавству монахов. — Брат Андах возблагодарил Христа Непорочного за то, что оставил в крепости свою булаву, иначе он точно кого-нибудь бы покалечил.

— Возможно, это было бы вовсе нелишним, — сказал Сент-Герман, но его слова заглушило стройное пение, снова всплывшее над плеском волн и взывавшее к милосердию и справедливости.

Письмо брата Андаха епископу Герхту, врученное тому в Гамбурге вооруженными нарочными через тринадцать дней после отправки.

«Высокочтимому епископу Герхту в двадцать восьмой день ноября девятьсот тридцать восьмого года Господня.

Я пишу вам из Люнебурга, где маргерефа Элрих решил обосноваться на зиму, сообразуясь с тем, что до этих мест пока еще не добралась волна помешательств, а самому городу не угрожают враги. Когда прекратятся снегопады, мы прибудем в Гамбург, где, надеюсь, мне будет дозволено вас посетить.

А сейчас этим письмом мне представляется важным уведомить вас о событиях месячной давности, имевших место в монастыре Святого Креста. Душа моя до сих пор страждет под бременем воспоминаний о суде над женой капитана Жуара, и я хочу, хотя бы частично, освободиться от них.

Ваше преосвященство, вам следует знать, что я первым выслушал исповедь этой несчастной, вырученной из плена за немалые деньги, и был полностью удовлетворен, убедившись, что она не грешна, хотя ее тело использовалось датчанами для плотских утех. Что с того? Ведь эта женщина в их глазах была только рабыней, и для них не имело значения, замужем она или нет. Я не нашел в признаниях жены капитана Жуара ни единого намека на то, что эта женщина извлекала какое-то удовольствие из надругательств над нею, и потому лишь призвал ее к покаянию, чтобы она могла с чистой душой вернуться к своему прежнему положению и прежней жизни. С таким моим мнением согласились и маргерефа Элрих, и капитан Жуар, вполне понимавший, как обходились с жёной в Алании, но посчитавший, что никакого урона ее и его чести это не нанесло.

Однако духовник крепости Лиосан брат Эрхбог не счел нужным примкнуть к нам. Он обвинил жену капитана Жуара в прелюбодеянии и обратился с просьбой определить, кто из нас прав, в монастырь Святого Креста. В связи с тем, что новый настоятель этой обители брат Гизельберт являлся раньше герефой упомянутой крепости, требование брата Эрхбога не встретило возражений.