Август Дерлет - Маска Ктулху

Но у меня было время, чтобы зарыться в тайны дядиных книг, вчитаться в его заметки. Ясно было одно: он верил достаточно, чтобы пуститься на поиски затонувшего Р’льеха, города или царства. Оставалось непонятным, чем именно оно было и действительно ли оно охватывало кольцом половину Земли от побережья Массачусетса в Атлантике до островов Полинезии в Тихом океане. Туда низвергнут был Ктулху, мертвый и все же не мертвый — «Мертвый Ктулху ждет, видя сны!» — как о том повествовалось в различных текстах: он выжидал, таился, чтобы подняться и восстать вновь, опять нанести удар по владычеству Старших Богов, снова самому захватить власть над миром и вселенными. Ибо не истинно ли, что если торжествует зло, оно становится и законом жизни, и тогда надо бороться с добром, поскольку норму устанавливает правление большинства, а то, что от нормы отличается, становится ненормальным или, как принято у человечества, плохим и должно вызывать отвращение?

Мой дядя искал Р’льех и описал свои поиски; меня потрясли эти записи. Он спускался в глубины Атлантики прямо из своего дома на побережье, с Рифа Дьявола и из более отдаленных мест. Но нигде не упоминалось, как именно ему это удавалось. С приспособлениями для ныряния? В батисфере? Я не нашел в доме совершенно никаких следов подобного оборудования. Когда дядя подолгу отсутствовал, он отправлялся как раз в такие экспедиции. Но ни одного упоминания о средствах передвижения нигде не было, и в своих владениях дядя ничего подобного не оставил.

Если он искал Р’льех, что тогда искала Ада Марш? Это требовалось выяснить, и на следующий день я намеренно оставил на столе в библиотеке несколько наименее содержательных дядиных заметок. Мне удалось понаблюдать за девушкой в тот миг, когда она на них наткнулась, и у меня уже не оставалось никаких сомнений касательно истинной цели ее пребывания в доме. Она знала об этих бумагах. Но откуда?

Я вышел к ней. Не успел я и рта раскрыть, как она вскричала:

— Вы их нашли!

— Откуда вы о них знали?

— Я знала, чем он занимается.

— Вы знали о его поиске?

Она кивнула.

— Не может быть, чтобы вы тоже в это верили, — возмутился я.

— Как вы можете быть таким глупцом?! — рассерженно вскричала она. — Неужели родители ничего вам не рассказывали? И ваш дед — тоже? Как они могли воспитывать вас в темноте? — Она шагнула ко мне, сжав в руке бумаги, и потребовала: — Дайте мне увидеть остальное!

Я покачал головой.

— Прошу вас. Вам же они без надобности.

— Посмотрим.

— Тогда скажите — он начал поиск?

— Да. Но я не знаю как. В доме нет ни лодки, ни подводного костюма.

При этих словах она одарила меня взглядом, в котором читалась вызывающая смесь жалости и презрения:

— Вы даже не прочли всего, что он написал! Вы не читали книг — ничего! Да знаете ли вы, на чем вы стоите?

— Вы имеете в виду этот ковер?

— Да нет же, нет, — этот рисунок, этот узор. Он везде. А знаете почему? Потому что это великая Печать Р’льеха! По крайней мере, именно это он обнаружил много лет назад и был так горд, что поместил ее здесь. Вы стоите на том, что ищете! Ищите дальше — и найдите его кольцо.

3

В тот же день после ухода Ады Марш я вновь обратился к дядиным бумагам. Я не мог от них оторваться до глубокой ночи — некоторые бегло просматривал, другие читал внимательнее. В прочитанное мне трудно было поверить, но ясно было, что дядя Сильван не только верил, но и сам принимал во всем этом какое-то участие. Смолоду он целиком посвятил себя поискам затонувшего царства, не скрывал своей преданности Ктулху и, что было для меня самым загадочным, в своих писаниях не раз упоминал о леденящих душу встречах — иногда в океанских глубинах, иногда на улочках овеянного легендами Аркхема, древнего городка под островерхими крышами, расположенного чуть дальше в глубь суши от Инсмута на берегу реки Мискатоник, или в близлежащем Данвиче, или даже в самом Инсмуте — о встречах с людьми или же существами, которые не были людьми, — я не вполне представлял себе разницу, — которые верили в то же, что и он, и были связаны точно такими же темными узами с этим возрожденным мифом, пережитком далекого прошлого.

И все же, несмотря на мои иконоборческие настроения, во мне самом стал пробиваться росток веры, преуменьшить которую я не мог. Возможно — из-за странных намеков в его заметках: фактически то были полуутверждения, относившиеся лишь к его собственному знанию и потому до конца не понятные, ибо он ссылался на что-то слишком хорошо ему известное, чтобы записывать, — намеки на неосвященные бракосочетания Обадии Марша и «трех других» — мог ли среди них быть кто-нибудь из Филлипсов? — и на последующее обнаружение фотографий женщин семейства Маршей, в частности вдовы Обадии, странно плосколицей женщины с очень темной кожей и широким тонкогубым ртом, и молодых Маршей, которые все до единого походили на свою мать, — вместе со случайными ссылками на их странную припрыгивающую походку, столь характерную для «тех, кто произошел от вернувшихся с затонувшего “Кори”», как об этом писал дядя Сильван. Что он хотел этим сказать, было безошибочно ясно: Обадия Марш на Понапе женился не на полинезийке, хоть женщина и жила там, а на существе, принадлежавшем к морской расе, которая была человекообразна лишь наполовину, и его дети и дети его детей несли на себе отметину этого брака, который, в свою очередь, привел к разорению Инсмута в 1928 году и к уничтожению столь многих членов старых инсмутских семейств. Хотя мой дядя записывал все это весьма обыденным тоном, за его словами громоздился старый ужас, а эхо бедствия доносилось из каждой фразы и каждого абзаца его заметок.

Ибо те, о ком он писал, породнены были с Глубинным Народом — как и Глубинные, они были земноводными существами. Насколько далеко в веках простиралось то проклятье, чью печать они на себе несли, дядя не рассуждал, как нигде не было ни слова, определившего бы его собственные с ними отношения. Капитан Обадия Марш и, видимо, Сайрус Филлипс с двумя остальными членами экипажа «Кори», оставшимися на Понапе, определенно не разделяли со своими женами и детьми тех причудливых черт, но никто не мог сказать, пошла ли порча дальше их детей. Что Ада Марш имела в виду, когда сказала, что я — «один из нас»? Или она подразумевала какую-то еще более темную тайну? Я догадывался, что страх моего деда перед морем появился благодаря его знанию о деяниях предков: дед, по крайней мере, успешно противостоял темному наследию.

Записи же дяди Сильвана были, с одной стороны, слишком разрозненны, чтобы я мог составить по ним какое бы то ни было полное представление, а с другой стороны — слишком безыскусны, чтобы немедленно возбудить во мне веру. С самого начала меня больше всего тревожили повторяющиеся намеки на то, что его дом — то есть этот дом — был «гаванью», «пристанищем», «точкой контакта», «отверстием, открытым тому, что лежит внизу»; а также размышления о «дыхании» дома и скального утеса, что так часто встречались на первых страницах дневника, а потом совершенно из его заметок исчезли. То, что он записывал, ставило меня в тупик и бросало мне вызов, вселяло страх и изумление, наполняло священным трепетом и одновременно сердитым неверием и диким, непреодолимым желанием верить и знать.