Эндрю Клейвен - По ту сторону смерти

— Клянусь тебе, Бернард, я стану твоим вторым «я». Я уже стал твоей сущностью — ты не можешь не чувствовать этого. Ты уже представляешь себе, как заносишь нож над телом младенца, не боясь греха, не боясь наказания. Ты берешь эту кровь ради того, чтобы жить самому. И это возбуждает, не правда ли, Бернард?

Бернард лежал молча, не шевелясь, не чувствуя ног, не чувствуя рук. Любовь является в обличье Богочеловека.

Как вдруг губы его шевельнулись, и с них сорвалось слабое, как дыхание:

— Да.

Ему показалось, он услышал вздох облегчения.

— Понимаешь, — снова зазвучал обволакивающий как дым, завораживающий голос, — для нас нет никаких запретов. Мы можем быть откровенны друг с другом, мы можем не скрывать друг от друга своей истинной сущности. А теперь — позволишь ли ты мне выпустить тебя? Позволишь ли освободить тебя из этой каменной темницы? Согласен ли ты отправиться со мной — ненадолго? Согласен ли стать частью моей жизни? Дашь ли мне шанс объяснить тебе твое предназначение?

Любовь, любовь, бессмысленно крутилось в голове Бернарда. По щекам его катились слезы, но он не замечал этого.

— Так ты согласен?

— Да, — ответил Бернард.

Послышался отвратительный скрежет. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, но он все же посмотрел наверх. Крышка саркофага пришла в движение.

Теперь Бернард слышал несколько голосов, кто-то там, наверху, переговаривался друг с другом. Натужное кряхтенье. Снова скрежет.

Внезапно по его глазам, словно лезвие, полоснула полоска серого света. Он крепко зажмурился, и перед глазами у него вспыхнули и поплыли красные круги. Прохладный воздух омыл лицо, и он машинально принялся ловить его ртом, вбирать всем телом, всеми своими порами.

Из груди у него вырвался слабый стон.

Он пошевелился, открыл глаза. Полоска света стала шире. Воздух был подобен глотку живительной влаги в безводной пустыне. Бернард глотал и глотал его, не переставая, и в каждой клеточке его тела нарастало ощущение неземного блаженства. Даже боль в висках, даже ломота в суставах казались восхитительным обещанием жизни. Вечной жизни.

Плечи у него задрожали, и он заплакал, но на сей раз это были слезы счастья. Постепенно взгляд его пробился сквозь каскад слез и света. Свет дробился и сверкал, расцветал букетами фейерверков, проливался ливнем, растекался ореолом радужного сияния.

И в центре — в самом центре этого ореола — вдруг возник Яго.

Бернард не мог бы определить, чего в его душе больше — неистового ликования, охватившего его в тот момент, когда сдвинулась каменная крышка, или тихой радости, затеплившейся в сердце, когда он наконец увидел это продолговатое лицо с резкими, правильными чертами в обрамлении длинных темных волос. Глаза, как и голос, были холодные, подернутые туманной дымкой, в них угадывались ум и спокойная уверенность в себе. В уголках губ притаилась мягкая, приветливая улыбка.

Это был его отец.

— Теперь, со мной, — сказал Яго, и голос его лился вместе с лучистыми потоками света, — тебе больше не придется стыдиться самого себя.

Бернард попытался кивнуть.

— Любовь… — беззвучно, одними губами, прошептал он и лишился чувств.

18

Когда Бернард снова открыл глаза, Яго уже не было.

Вместо него над саркофагом, склонившись, стоял человек со шрамом. Из-под низкого лба с короткой грязной челкой Бернарда буравили красноватые поросячьи глазки. Улыбка делала обезображенный рот совершенно бесформенным.

— Фу! Кто же это здесь так оконфузился? Ну ничего, малыш, поднимайся. Сейчас наведем красоту. Пора собираться в путь.

Тут он склонился еще ниже и, схватив Бернарда за руку, кряхтя и охая, придал ему полусидячее положение. Каждое движение отзывалось в теле Бернарда мучительной болью, пронзавшей его с головы до пят. Голова завалилась набок, и казалось, будто она лежит на гвоздях. Ища поддержки, Бернард обхватил человека со шрамом за мускулистые плечи.

— Так, так, аккуратнее, — приговаривал тот.

Бернарду удалось перекинуть одну ногу через стенку саркофага. Но дальше человеку со шрамом пришлось вытаскивать его практически на руках. Легко, как пушинку, он поднял Бернарда и опустил на каменные плиты пола. Бернард стоял, не чувствуя ног, сгорбившись и ухватившись за край саркофага, чтобы не потерять равновесия. Он смотрел на оставшиеся в гробнице грязные разводы, лужи, кровавые сгустки — свидетельства его страданий.

— Ага, — бормотал громила. — В таком-то виде, пожалуй, вы никуда не годитесь. Надо бы избавиться от этой одежды.

Бернард попытался отмахнуться от него — попытался раздеться сам. Он хотел расстегнуть ворот рубашки, но тщетно — пальцы не слушались. Он снова замер, тупо уставившись себе под ноги. Человек со шрамом обеими руками схватил Бернарда за воротник и, через голову, как с малого ребенка, стянул с него рубашку. Расстегнул ремень, спустил брюки.

Бернард сглотнул, пытаясь подавить подступающую к горлу рвоту. Он, как сквозь пелену тумана, видел стены подземной крипты, которые раскачивались, грозя обрушиться на него, шаткий пол, ускользающий из-под ног. Колонны, арки, своды и темные альковы вздымались, словно на волнах, и медленно опадали. Гробницы, каменные изваяния, надгробные плиты, вмурованные в пол и в стены, — он видел все это как сквозь объектив телескопической трубы, в которой постоянно меняется фокусное расстояние. Вокруг было сумрачно и пусто. И все вращалось перед его потухшим взором.

Бернард переступил с ноги на ногу. Ладони у него были влажными. Он сжал кулаки. Человек со шрамом протянул ему губку.

— Вот, оботритесь. И лицо тоже, оно все в крови.

Бернард кивнул. У Любви обличье Богочеловека, подумал он. И неловко начал растирать тело губкой.

— Пошевеливайтесь, — нетерпеливо буркнул громила. — Мы не можем торчать здесь всю ночь.

Бернард кивнул, но продолжал так же медленно водить губкой. Было чертовски приятно ощущать струящиеся по коже теплые ручейки. Он все время думал о том лице, о лице Яго.

«Со мной тебе больше не придется стыдиться самого себя».

У Любви, подумал Бернард, обличье Богочеловека.

— Ну все, довольно, — сказал человек со шрамом, забирая губку. — Оденьтесь.

Бернард долго недоуменно разглядывал предложенную ему одежду. Серые спортивные брюки, белый хлопчатобумажный свитер, белые носки и пара кроссовок. Тяжело вздохнув, он принялся натягивать на голову свитер. Особенно трудным оказалось попасть руками в рукава. А чтобы надеть брюки, ему пришлось опереться о плечо громилы. При малейшем наклоне в висках начинала пульсировать боль.