Иван Панкеев - Копья летящего тень

Наши имена созвучны друг другу, и в этом что-то есть. Временами это наводит меня на мысль о том, что связь между нами носит куда более фундаментальный характер, чем, скажем, так называемая дружба. Может быть, у нас есть какая-то общая, звездная устремленность? Может быть, мы представляем тот редчайший случай в жизни, когда человек уже в раннем возрасте встречает свое духовное подобие, к которому другие тщетно продираются через все препятствия десятилетиями? Лилия и Лилиан. Наши жизни изначально прокляты разрушительным потоком социальности, и мы из последних сил пытаемся плыть против течения, держась друг за друга, теряя друг друга и снова находя…

— Директриса? — небрежно говорю я. — Она — продукт времени. Я — начальник, ты — дурак и наоборот.

— Пятилетние, годовые, месячные, поурочные, почасовые планы! И все это на высокоидейном и абсолютно не художественном уровне!

— Да, запланированное убийство музыки, — говорю я, деловито стряхивая пепел в бумажный пакетик, — но, возможно, вышеупомянутый эксперимент закончится, как только ваша директриса защитит свою великую диссертацию по методике…

— Не закончится! — оборвала меня Лилиан. — Пока жива эта парадная, орденоносная жаба, — она выразительно кивнула на огромный портрет, висящий в самом центре сцены.

С высоких стен на нас снисходительно взирали олимпийцы: Бетховен, Шуберт, Рахманинов… Какое отношение имел к ним Леонид Ильич, со всеми своими орденами, бровями и тройными подбородками?

— После него придут новые люди, — отхлебнув светлого кавказского вина, сказала я, — и они тоже будут ломать и крушить, выкорчевывать все с корнем, снова и снова, чтобы посеять на вновь освободившихся, ужасающих пустырях все самое ядовитое и болезненное, враждебное культуре и человеку. Дикая коммерциализация всей жизни, всеобщая продажность, нищета, порнография… Это будет очередной коммунистический переворот. Толпы безработных, голодающие старики, развращенные дети. Все это заложено, запрограммировано в нынешней реальности. Все это готовится десятилетиями, усилиями нескольких поколений так называемых большевиков, последние из которых уже не сочтут нужным скрывать свои бандитские замыслы. А те, кого ограбят в последний раз — и на этот раз дочиста! — будут тосковать по великим временам Сталиниссимуса Кровавого!

— Ты считаешь, что у России нет будущего? — чуть не поперхнувшись кисловатым вином, спросила Лилиан.

Затушив в пакетике сигарету, я усмехнулась.

— Будущее есть, пока есть мы с тобой. Пока есть еретики. Только мы сможем по крупицам собрать утерянное. Больше никто.

Поставив бутылку на черную поверхность рояля, Лилиан положила руки на клавиши. И я знала, что она сыграет сейчас короткую и скорбную прелюдию Шопена — ведь я без труда читала ее мысли.

— Да, — сказала она, внезапно обрывая игру, — папа Лембит был прав. Мы тогда еще не знали о всех ядовитых болотных испарениях, от которых задыхаемся теперь, не знали, что наша ересь — это единственное наше прибежище в будущем.

— На, выпей еще, — с чувством произнесла я, словно теперь, в данный момент, мы с Лилиан, так сказать, по пьянке, решали судьбы мира.

— Этот… ублюдок… — мрачно произнесла Лилиан, указывая горлышком бутылки в сторону парадного портрета, висевшего в самом центре сцены.

— Ерунда, — усмехнулась я, закуривая вторую сигарету, — в худшем случае он пошлет нас всех на БАМ, а мы пошлем его на…

— Мне кажется, — вовремя оборвала меня Лилиан, — что директриса смоталась. Не перебраться ли нам в ее кабинет?

Прихватив оставшуюся бутылку, мы тут же переместились в более подходящее для нашего замечательного мероприятия помещение. В училище мало кому было известно, что ключом от зала можно было, при определенном навыке, открыть директорский кабинет. Усевшись на мягкий диван и включив телевизор, мы испытывали одновременно чувство неловкости и… мести.

— Давай накурим и не будем проветривать, — деловито предложила я. — Кстати, до нас здесь уже курили. Целая пепельница окурков! Наверняка у них была и выпивка.

Бесцеремонно открыв сервант, я вытащила почти полную бутылку коньяка; рядом стояла такая же, но уже пустая.

— Начальство балуется коньячком, — мимоходом заметила я.

— Нальем туда вина, а коньяк выпьем, — предложила Лилиан.

— Выпьем и то, и другое!

— Директриса завтра же обнаружит утечку.

— Разумеется, — беспечно ответила я, — но виду не подаст. Представляешь, в какой она будет ярости?

Лилиан только усмехнулась.

— Пьем за все сразу, — весело сказала она, — за почасовое планирование, за совет наставников…

— …педантов, — уточнила я.

— …за открытые занятия, за взаимопосещения, за педзачеты, за шефскую работу… За всю эту дьявольскую контору!

В коридорах муз-училища было пусто и тихо. Темные, немые, запертые на ключ классы. И лишь откуда-то снизу, из подвала, где обычно занимались духовики, слышался одинокий и жалобный голос флейты…

13

Сидя на складном стуле возле балконной двери, Лилиан нарезала яблоки и нанизывала их на нитку. Сиамская кошка сидела рядом, жмурясь от солнца и время от времени посматривая на Лилиан своими круглыми голубыми глазами. Осеннее тепло, запах антоновки, возня ос — все это навевало на Лилиан полусонное блаженство. Но… что-то в ней оставалось напряженным, какая-то внутренняя настороженность сковывала движения ее ловких пальцев, какая-то неуверенность в себе сквозила в ее взгляде, обращенном неизвестно куда… Дэвид Бэст. Загадочный, ослепительно-прекрасный утес, вокруг которого плескались теперь волны ее мыслей. Она не знала о нем абсолютно ничего, но у нее было смутное предчувствие того, что она когда-то, и неизвестно где, уже встречалась с ним… В какой-то другой жизни? Зов с Севера, который она постоянно носила в себе?

На перила балкона сели голуби, и кошка, внезапно очнувшись от дремоты, приняла охотничью позу и стала медленно подкрадываться к птицам. Лилиан шепотом поощряла ее, и это подействовало: забыв о всякой осторожности, кошка одним прыжком очутилась на периллах… Но охоту ее прервал звонок в дверь — и кошка побежала «открывать» первая. Обычно в таких случаях — если приходил кто-то чужой — она прыгала на ноги гостю и с помощью растопыренных когтей и острых, загнутых вовнутрь зубов давала понять, кто в этом доме хозяин. Если же на ногах у гостя оказывались зимние сапоги или высокие ботинки, кошка карабкалась вверх — по брюкам, юбкам и полам пальто, стараясь добраться до ничем не защищенной шеи. После очередного кровопролития кошка отсиживалась полдня под кроватью или под шкафом, глухо рыча и не подпуская даже Лилиан.