Лэрд Бэррон - Хоботок

Тишина.

Я спустился и побрел по дорожке. Шел словно в ступоре, мышцы от ужаса одеревенели. Рептилия в моем мозгу призывала меня бежать к шоссе, забиться в нору. У нее имелись догадки относительно того, что́ ожидало меня за холмом, — вероятно, эта мелодрама разыгрывалась перед ней не первый раз. Я принялся сквозь стиснутые зубы насвистывать что-то похоронное, и курганы сомкнулись за моей спиной.

Впереди глухо хлопнула автомобильная дверца.

Машина застыла у подножия крутого склона, зарывшись капотом в разросшийся кустарник. Темные окна напоминали нечищеный аквариум, теряясь за мясистыми гирляндами вьюнков и скоплениями ряски.

В нескольких ярдах от «шеви» я встал как вкопанный: хотя двигатель не работал, машина раскачивалась на рессорах от какой-то энергичной возни в салоне. Ритмичные движения заставляли металл громко сетовать. Моргали стоп-сигналы.

С пассажирской стороны возникло мучнистое лицо Харта — с безразличием бледной экзотической рыбешки ткнулось в стекло и снова исчезло, скрывшись в придонной впадине. От удара лбом осталась звездообразная трещина. Чья-то ладонь шмякнула по заднему стеклу и замерла, подергивая пальцами.

Я отпрянул. Точнее, бросился бежать. Наверное, орал. Где-то по дороге чемодан распахнулся, и его содержимое посыпалось на землю — папки с документами, носки, которые Карли подарила мне на День отца, туалетные принадлежности. Налетевший ветер подхватил горстку фотографий. Одурев от паники, я убежал недалеко — споткнулся и упал, а небо тем временем почернело, и сразу с нескольких сторон послышались визгливые завывания. В считанные мгновения естественного света не стало; я не видел даже колючего кустарника, царапавшего шею, когда я пытался найти себе укрытие, не мог разглядеть собственной руки.

Завывания прекратились, оставив после себя странные отголоски: у меня появилось абсурдное чувство, будто я разлегся посреди кинопавильона с отключенными прожекторами. Возникло ощущение, что кто-то двигается рядом с моим убежищем, хотя шагов я не слышал. Я задрожал и еще глубже зарылся лицом в сырую землю. По отворотам брюк ползали муравьи.

Крус выкрикнул мое имя из жерла какого-то далекого туннеля. Я знал, что это не он, и поэтому молчал. Он обложил меня руганью и захихикал — то же неприятное хихиканье, что я слышал по телефону. Харт тоже пытался меня выманить, но в этом случае имитация была даже хуже. Они прошли по всему списку, и мне вопреки всему хотелось ответить, когда послышался плач Карли, когда она стала со всхлипами просить о помощи — ну пожалуйста, папа — детским голосочком, с которым распрощалась много лет назад. Я прикусил кулак и держал его во рту, пока голоса не начали звучать то тут, то там; в конце концов они растворились в жужжании и стрекоте полевых букашек.

Снова зажглось солнце, и мир начал по кусочку восстанавливаться — по корешку, пеньку, холмику за раз. Закружилась голова: как будто отходил от анестезии.

Закат был в самом разгаре, когда я выбрался из кустов и понюхал воздух, навострил уши — нет ли рядом хищников? «Шеви» стоял на прежнем месте, переливаясь в свете сумерек. Но уже не двигался.

Я мог бы вечно сидеть в своем укрытии — с безумным взглядом загнанного зайца, в порванной рубашке и мокрых от мочи брюках. Но температура падала и мне хотелось пить, так что я крадучись пробрался через заповедник к дороге у трейлерного парка. По пути я то и дело оглядывался через плечо, но погони не было.

Я сказал пенсионеру, попивавшему на садовом кресле чай со льдом, что у меня сломалась машина, и он дал мне вызвать такси с его телефона. Если старик и видел, как Крус заехал в заповедник, то промолчал. За все время ожидания полиция так и не показалась, и это вполне характеризовало ситуацию.

Таксист оказался невозмутимым самоанцем, которого нисколько не интересовал ни мой ужасающий вид, ни разговоры. Он ехал с такой скоростью, что в нормальном состоянии я начал бы нервничать, и вскоре высадил меня на автовокзале в центре Олимпии.

Я протиснулся мимо пестрой стайки цыган, которых всегда можно найти в таких местах, и принялся изучать расписание рейсов. Кассирша неприязненно поджимала губы. Судя по выражению ее лица, меня тоже причислили к чумазому сброду.

Я наугад выбрал Сиэтл и купил билет. Вместе с ним мне выдали ключ от уборной. Там я окропил водой истерзанную кожу и вычесал семена из волос. Теперь я выглядел почти как человек. Почти. Люминесцентная лампа затрещала и зашипела, грозясь оставить убогую каморку во мраке, и в этом дискотечном освещении мое осунувшееся лицо казалось чужим.

Автобус прибыл час спустя и оказался забит под завязку. Я уселся рядом с женщиной средних лет в шали и с гроздьями бижутерии. У нее была грубая кожа цвета слоновой кости, и пахло от нее хлором. Очевидно, сидеть рядом со мной ей претило — судя по тому, как раздувались ее ноздри, как кривились обильно напомаженные губы.

Вскоре автобус устремился в безликую ночь, и лампочки над креслами стали одна за другой отключаться: пассажиры отходили ко сну, за исключением одного парня ближе к выходу, который читал, и меня. Я так вымотался, что не мог сомкнуть глаз.

Я заплакал, чем немало себя удивил.

И женщина тоже меня удивила, прошептав:

— Ну тихо, тихо, хороший мой. Тихо, тихо.

Она похлопала меня по дрожащему плечу. И не убрала руки.

Примечания

1

Джаг-бенд (шумовой оркестр) — музыкальный коллектив, в котором играют не только на традиционных, но и кустарных инструментах — ложках, стиральных досках и т. п. Обязательно наличие т. н. джага — духового инструмента в виде сосуда.

2

Суперкалифрагилистикэкспиалидоций (Supercalifragilisticexpialidocious) — слово из одноименной песни, исполнявшейся в фильме «Мэри Поппинс» (1964). Мэри определяет его как «слово, которое говорят, когда нечего сказать» (конечно же, в «Хоботке» оно использовано неспроста). Считается самым распространенным словом длиной свыше 28 букв в английском языке.

3

Раш Лимбо (р. 1951) — известный американский радиоведущий, ярый консерватор.

4

Спейс-Нидл («Космическая игла») — башня в Сиэтле, символ города.

5

NPR — Национальное общественное радио.