Эндрю Клейвен - По ту сторону смерти

Тем не менее Харпер, кряхтя от напряжения и склонившись еще ниже, нащупала приемное отверстие видеомагнитофона.

К ее изумлению, страшный ящик прямо на глазах проглотил кассету.

— Чертовщина, — пробормотала Харпер.

Но время, потраченное на изучение инструкции, не пропало даром — комментатор в синем костюме внезапно исчез.

Харпер тяжело опустилась на край кровати, сцепила ладони на драконьей голове и вперилась в экран, по которому побежали первые кадры «Призрака».

15

Бернард начал мысленно декламировать стихи. Это было последнее, что еще отделяло его от черной бездны безумия.

В школе придерживавшиеся прогрессивных взглядов учителя никогда не заставляли его заучивать стихи наизусть. «Ты всегда можешь найти их в книге», — говорили они — и это лишний раз доказывало, что они практически не разбирались в жизни.

Харпер, напротив, с малых лет прививала ему любовь к поэзии. «Если когда-нибудь, не дай Бог, жизнь твоя будет лежать в руинах, ты найдешь опору в этих отрывках», — внушала она. Только теперь до него начинал доходить смысл этих слов.

Потому что жизнь его лежала в развалинах. Он корчился в конвульсиях. Тело, заключенное в каменном саркофаге, сотрясала дрожь. От него разило блевотиной и мочой. Перед глазами клубилась черная пустота. И так час за часом. Когда рассудок покидал его, отправляясь в свободное плавание, с губ Бернарда срывался только бессвязный лепет. Когда же разум прояснялся, им овладевал безотчетный страх — ему казалось, что в голове у него готова взорваться бомба. И так час за часом.

Он был уверен, что умирает. Дышать становилось все труднее. Казалось, он утопает в грязной трясине. Действительность ужасала, и он радовался провалам сознания. Приходя в себя, он все время чувствовал рядом невидимый оскал смерти. Час за часом.

И тогда, собрав последние остатки воли, он принялся декламировать.

Это была именно та ситуация — как часто человек попадает в подобные ситуации! — когда самым подходящим автором оказался Уильям Блейк.

Небо синее — в цветке.В горстке праха — бесконечность;Целый мир держать в руке,В каждом миге видеть вечность…[47]

Да-да, это неплохо. Можно часами докапываться до таинственного смысла, заключенного в этих фразах. Облизав пересохшие губы, Бернард ощутил на них привкус тления. Почти беззвучно он продолжал:

Если птицу в клетку прячут,Небеса над нею плачут…

О-о, он кое-что понимал в жизни, этот Безумный Билл[48].

Бернард лежал с закрытыми глазами, открыв рот, задыхаясь собственными испарениями.

Темной ночью и чуть светЛюди явятся на свет.Люди явятся на свет,А вокруг — ночная тьма.И одних — ждет Счастья свет,А других — Несчастья тьма…

Он обхватил себя за плечи, но не крепко — не осталось сил — и мерно покачивался в такт стихотворному ритму, борясь с подступающей тошнотой.

И одних — ждет Счастья свет,А других — Несчастья тьма.Кто-то рыжий, кто-то нет,Кто-то высох как скелет…[49]

— Я задыхаюсь, — прошептал Бернард, теряя сознание. Он не знал, как долго пробыл в беспамятстве. Он лежал на залитом солнцем, усыпанном желтыми цветами рапса изумрудном лугу. Под звуки музыки, на берегу реки, играющей солнечными бликами. И куда ни кинь взгляд, повсюду в высокой траве — белые нагие тела, исполненные томной неги. Видения сынов и дщерей Альбиона[50].

Неожиданно крышка гроба захлопнулась у него над головой, мир снова погрузился во мрак, он снова вдохнул запахи своей разлагающейся плоти, шепча сквозь слезы:

— Мама…

И явственно услышал ее голос: Если б мы глядели глазом…

«Да, да, все правильно, — думал Бернард, раздавленный страшной реальностью. — Да…»

Если б мы глядели глазом,То во лжи погряз бы разум.Глаз во тьму глядит, глаз во тьму скользит.

Которую не читаю,Которую не рифмую,И только в ней умираю.И где ту землю обрету,Что привела бы к Господу?[51]

Тем, кто странствует в ночи,Светят Господа лучи.К тем, кто в странах дня живет,Богочеловек грядет.

И наше сердце у Добра,И наш — Смиренья взгляд…[52]

Нет, кажется, это другое. Тоже Блейк, но совсем другая поэма.

«Ах, Харпер, какая разница, — думал Бернард. — Оставь меня в покое. Дай мне умереть».

И наше сердце у Добра, — стояла на своем Харпер.

И наше сердце у Добра,И наш — Смиренья взгляд.И в нашем образе — Любовь,Мир — наш нательный плат.

«Не говори мне об этом, не надо, — твердил про себя Бернард. — Не говори мне об этом, ты, педантичная стерва. Оставь меня в покое. Я умираю. И мне страшно».

Бернард, у Сострадания человеческое сердце, — не унималась Харпер. — Человеческое сердце. У Милосердия человеческое лицо. А у Любви обличье Богочеловека. Поверь мне.

Бернард пошевелил окровавленными пальцами, провел ими по лбу.

— Жестокость! — простонал он.

Его сотрясали рвотные спазмы. Он прижал ладони к животу. Повернулся на бок, чтобы его вырвало, но лишь сдавленно зарыдал.

«У жестокости, — подумал он, — человеческое сердце».

У Жестокости человеческое сердце,А у Зависти — человеческое лицо:Ужас является в обличье Богочеловека,А Скрытность — в человеческом облачении.

Да, да, и это тоже верно, приговаривала у него над ухом Харпер.

— Скрытность, — прошептал Бернард.

Да.

Он снова лег на спину, стараясь дышать ровнее. «Так, ладно, так о чем это я? Скрытность?»

Сострадание, подсказывала Харпер.

«Верно, верно. У Сострадания человеческое сердце… Кажется, это мы уже проходили…»

Нет, нет, Бернард. Все правильно.

«У Милосердия — милосердия, милосердия — человеческое лицо».

А у Любви обличье…

— Обличье Богочеловека, — закончил за нее Бернард, задыхаясь зловонными испарениями. «А Сострадание…»

И Мир, — добавила она.

«Сострадание, сострадание».

Эти отрывки…