Юлия Аксенова - Морок

В тот момент, когда я уже вновь отвернулся, она заговорила:

— Спасибо, дорогой. Мне приятно! Я еще ни разу не слышала от тебя такого страстного и откровенного признания. Извини, — добавила покаянно, без иронии, — я не подумала о тебе. Разучилась, должно быть. Видишь, какой стала черствой?

— Перестань.

— Это правда, — сказала она со вздохом. — Ты просто не знаешь.

— Расскажи мне, — попросил я. — Расскажи, как жила все это время.

— Я расскажу. А ты — о себе, хорошо?

Путь до Краснодара мы преодолели без сюрпризов и совсем незаметно — в оживленной беседе о наших прошлых — одиноких! — жизнях. В этих рассказах и расспросах горечь густо примешивалась к радости: мы устали считать, сколько раз имели шанс встретиться и не использовали его. Моя жизнь была более однообразной, и мне удавалось держаться в процессе повествования той простой мысли, что наша разлука длилась всего год. Поэтому я рассказывал довольно стройно. Александра же все время путалась, сбивалась. Годы одиночества казались ей куда более реальными, чем несколько лет нашего с ней супружества.

Уже через каких-нибудь минут пятьдесят, боясь верить удаче и сбрасывая скорость до положенных пределов, я вел автомобиль под огромным щитом с надписью: «Добро пожаловать в КРАСНОДАР!»

Половина одиннадцатого вечера — не самое удачное время для того, чтобы в незнакомом городе искать незнакомую же улицу, даже имея карту. Но нам опять повезло. Мы довольно быстро оказались в центре города, где еще била ключом жизнь. Один из поздних прохожих, у которого мы спросили дорогу, обещал выполнить для нас работу лоцмана: он, мол, живет как раз неподалеку от детского дома. Он был немного подшофе, пару раз сбился с пути, но в конечном итоге вывел нас прямо к дверям приюта.

С колотящимся от волнения сердцем, обнимая за плечи дрожащую как в лихорадке жену, я стоял перед наглухо закрытой дверью заветного приюта.

— Ну, Господи, благослови! — выдохнула жена и нажала кнопку звонка. — Виктор, прячься в машине! А то увидят меня с мужчиной, испугаются и не захотят впустить.

— Вот так грабители и террористы обманывают добрых людей, — пробормотал я, залезая в салон.

Дверь открылась. В освещенном проеме показалась сначала мужская фигура — охранник. Александра что-то тихо ему объясняла; потом на крыльцо вышла женщина. Голоса зазвучали более отчетливо.

— Ах, это вы? Миленькая моя, как же так получилось-то?! Детишек-то забрали уже. А вы и не знали? Звонили вы мне, помню. Мне бы тогда номер ваш записать, я бы вас предупредила, чтоб не ехали зря.

Все, полоса везения оборвалась! Я понял, что из машины можно вылезать: конспирация не требуется.

— А-а-а, так вы с мужем приехали… Ну, все веселее, чем одной. Забрали детишек…

— Давно забрали? — спросил я.

— Не так давно. Уж вечером. Да. Бабушка нашлась. Вот ведь радость! Мыкались-мыкались, а теперь по-барски жить будут. В Англию она их повезла. Поди, уж улетели: она тут билетами размахивала в Лондон, все объясняла, что, мол, опаздываем, сегодня летим. И визы у нее уже готовы; все документы перед начальницей разложила… Они заранее договорились. Я-то не знала! Марь Пална говорит, эта бабушка приходила не однажды…

Описать внешность «бабушки» нянечка толком не сумела. «Обычная старушка!»

— А откуда тут можно в Англию улететь? — удивилась жена.

— Из Ростова. Наш аэропорт — нет, наш — внутренний только. В Ростове — там международный. Там в этот Лондон, почитай, каждый час самолеты летают. Может, два часа, не знаю… У меня там зять работает, грузчиком; дочка там у него живет…

Прежде чем распрощаться с работницей приюта, я подробно расспросил ее о бумагах, которые были предъявлены директрисе. Женщина из любопытства сунула в них нос и смогла довольно подробно описать. Описание внушало мне доверие: да, по этим бумагам детей должны были беспрепятственно пропустить и через российскую границу, и через британскую. Причем наша помощница успела заметить свежую дату на авиабилетах.

Выбираясь на М-4, мы обсуждали сложившуюся ситуацию и наши шансы. Оба не сомневались, что детей надо догонять.

— Знаешь, дорогой, у меня не выходит из головы, что малыши фактически из-за нас пострадали. Если бы ты не захотел меня найти, а я не стремилась во что бы то ни стало взглянуть на них, они оставались бы спокойно спать в своих тепленьких кроватках под присмотром симпатичной доброй нянечки. А их разбудили, вытащили в ночь, в дождь, куда-то повезли. Как ты думаешь, она не причинит им зла?

— А вдруг детей забрала настоящая, родная бабушка? Просто совпадение, понимаешь?

— Хорошо, если так. Я хочу, чтобы им было хорошо! Мне б только успеть взглянуть на них одним глазком! Убедиться.

— Если с этими не получится, мы можем поискать других ребятишек, к которым потянется твоя душа. Хочешь, моя родная?

— Ну да. Да… А вдруг с ними плохо обращаются? Что с ними могут сделать? Простудят, напугают, может, их не кормят? Или продадут куда-нибудь в рабство.

— О господи, что ты говоришь?

— Если сегодня мы не сумеем их догнать, я буду искать дальше. Виктор, ты — со мной?

— Разумеется. Будем искать столько, сколько понадобится. Ты права, дорогая: мы ведь уже вмешались в их судьбу. Они нам не чужие.

— В принципе, у нас еще есть шанс. Во-первых, вылет могут задержать из-за грозы.

— Грозовой фронт уже проходит, а нам еще ехать минимум три часа.

— Во-вторых, мы полетим на запад. От солнца. Это немножечко оттянет момент рассвета.

— Не обольщайся. До Лондона лететь больше трех часов. И не на запад, а на северо-запад. Мы не сможем оказаться на месте до рассвета. Да и потом придется искать, расспрашивать людей… Другой вопрос, что иного варианта у нас нет.

Больше мы не обсуждали скоростей и маршрутов движения воздушных судов: все равно нам дорога — вслед за детьми, надо же выручать их, если они в беде. Дети на пути в Лондон? Значит, и нам туда.

Жена напряженно молчала, непрерывно теребя пальцами шарф. Я старался снова развлечь ее расспросами и рассказами о прошлом. Разговор то и дело обрывался.

— Аленька, скажи мне одну вещь!

Я наконец решился задать вопрос, занозой сидевший в мозгу с того самого момента, когда я ясно осознал, что жена, как прежде, совершенно свободно говорит со мной по-английски.

— Любую! Что, дорогой?

— Когда ты звонила мне, а потом… присылала телеграммы… когда…

Я с трудом подбирал слова, потому что вспоминать те страшные дни и недели было по-прежнему неприятно, и давать им имя, тем более произносить его вслух не хотелось совсем.