Дион Форчун - Жрица моря

Глава 3

Но вернемся к моему повествованию. Я говорил уже, что моя способность к усложнению собственных реинкарнационных фантазий постепенно совершенствовалась. С одной стороны, это так, с другой — неверно. Она развивалась серией скачков. В течение какого-то времени у меня могло ничего не получаться, а затем неожиданно происходил рывок вперед. Далее следовала новая полоса неудач, сменявшаяся очередным прорывом.

Из теософской литературы я узнал, что наилучший способ вспомнить свои прошлые воплощения — каждый вечер, ложась в постель, возвращаться мысленно на день назад. Я попробовал, но, как мне показалось, ничего особенного в этом нет. Выходит так, будто вы на самом деле не возвращаетесь мыслями назад, а думаете о наборе разрозненных картин, составленных в обратном порядке; а это не одно и то же. По крайней мере, я это попробовал, а если кто-нибудь делает по-другому — что ж, я бы с удовольствием ознакомился с его методом. Я лично считаю, что большинство вышеупомянутых методов — чистой воды шарлатанство.

Меня всегда восхищал древний Египет, а поскольку в воображаемых картинах любая фантазия бесплатна, мне было приятно представлять, будто бы в прошлом своем воплощении я был египтянином. Но между моим тогдашним и теперешним воплощением существовал большой разрыв во времени, в течение которого я спал вечным сном в обществе могильных червей (что было не самым лучшим времяпровождением); так что я решил, что когда-то также был алхимиком, который, естественно, изобрел Философский Камень.

Однажды воскресным вечером я вместе со всей семьей отправился в церковь (обычно я иногда делаю это во имя мира и спокойствия в бизнесе — это вообще необходимо делать, если живешь в столь тесном кругу). В церкви был заезжий пастор, весьма недурно читавший проповеди. Я никогда и не подозревал ранее, насколько замечательная литература — эта старая англиканская Библия. Нам рассказали главу о перенесении в Египет, и золоте, и ладане, и мирре, и Трех Великих Мудрецах родом со Звезды, и нравилось мне все это. Придя домой, я отыскал подаренный мне на Крещение томик Библии, которую я с тех пор ни разу не открывал, разве что под настроение, и прочел обо всем этом.

Я прочел также о Моисее, набиравшемся мудрости у египтян, и о Данииле, постигавшем мудрость в пределах Вавилонских. Все мы слышали достаточно о Данииле в клетке со львами, но никому из нас ничего не известно о Данииле как Белтешаззаре — главном чародее царя Вавилона, сатрапа Халдейского. Заинтересовало меня также странное течение битвы царей, четверо против пятерых: Амрафеля, царя Шинарского; Ариоха, царя Эллазарского; Хедорлаомера, царя Эламского и Тидаля, царя всех народов. Я ничего не знал о них, но их имена были восхитительны и музыкой звучали у меня в голове. Там был и еще более необычный случай с Мелхиседеком, царем Салема, священником самого великого Господа, который вышел встречать Авраама с хлебом и вином, когда битва уже была закончена и все цари нашли свою смерть в топях. Кто был тот священнослужитель забытой веры, которого так почитал Авраам? Я должен признать со всей откровенностью, что многие достойные мужи Ветхого Завета отнюдь не вызывают у меня восхищения; но этих я находил удивительными. Так в моей коллекции появилась халдейская инкарнация во дни Авраама.

Но затем мои попытки постигло разочарование. Я увидел объявление относительно лекции о метемпсихозе, которая должна была состояться в местной секции Теософского общества; посетив ее, я понял, что она мне понравилась. Но когда наступило время вопросов и ответов, одна дама встала и сказала, что она является реинкарнацией Ипатии, а председательствующий поднялся и сказал, что это невозможно, поскольку Ипатия уже перевоплотилась в миссис Безант; по этому поводу дама начала спорить, а организаторы лекции устроили игру на фортепиано, с тем, чтобы заглушить ее голос; так. что домой я возвращался буквально с поджатым хвостом и, вернувшись, выбросил на свалку Хедорлаомера&Со.

После этого некоторое время я испытывал легкий стыд, вспоминая свои перевоплощенческие фантазии. Одновременно возродился мой старый интерес к общению с Луной. Маленькая речка под моими окнами была приливной, и по голосу прилива можно было заключить, что он делал там, на берегу. Как раз над нашим садом находилась плотина, служившая отметкой максимальной высоты прилива. Когда прилив был высок — стояла тишина; но низкий прилив производил изумительное впечатление серебристого водопада. В такое время определенно чувствовался столь любимый мною запах моря, хотя я подозреваю, что во всей своей полноте он сюда не доходил. Доктора всегда приводило в замешательство то, что я, отъявленный астматик, хорошо переносил жизнь у воды; впрочем, он отнес это на счет моря. Хотя на самом деле я считаю, что моя астма началась вследствие моих дьявольских дрязг с моей семьей и что первое облегчение я почувствовал, лишь убравшись на конюшню и хлопнув за собой дверью. В конце концов, астма и бронхит — это не одно и то же. В действии болезни нет ничего неверного. Все дело в том, что ваши мышцы — сгибатели и разгибатели — не могут достичь согласия в том, чтобы заставить ваши кузнечные мехи работать нормально.

Так или иначе, мне нравился запах морских водорослей, доносившийся до меня вместе с низким приливом; туман, поднимавшийся над водой, оставался в глубокой лощине и никогда не достигал моих окон; под лунным светом он напоминал водную гладь, лагуну, на которой, подобно мчащимся в полный ветер парусникам, были видны кроны деревьев. А когда прилив отступал вглубь залива, и соленая морская вода вытесняла пресную, заставляя ее подыматься у плотины и открывать створы шлюза, — в голосе крутящейся водоворотами воды слышались странные клокочущие нотки; это был неумолчный, спорящий с самим собой голос вечной ссоры моря и суши.

Я привык слушать, как воды суши пытались вытолкнуть обратно морские; и мне пришло в голову кое-что прочитанное мной относительно археологии нашего края — ведь этот кусочек мира когда-то был затоплен морем. Там были песчаные морские банки, подымавшиеся, подобно островам, среди соленых болот; там были морские фарватеры через болотистую топь, открывавшиеся в наивысшей точке прилива, поскольку вся здешняя земля была покрыта осадочными породами, принесенными с холмов Уэльса местными реками. Если банки будут продолжать свое наступление на залив, солончаковая жижа во время прилива будет глубиной не менее шести футов. Когда-то Голландец Вильям насыпал эти банки; и однажды они прорвались. Тогда вода дошла прямо до нашей церкви. Вот почему в Дикмауте есть плотины, шлюзы которых открываются только в половину воды.