Джон Харвуд - Призрак автора

День был хмурым, как и в ее видениях, но не таким холодным. Хотя дорогу она не узнавала, ландшафт был схожим с тем, что она видела во сне: по обе стороны дороги так же тянулись ровные поля, вдалеке мелькали изгороди; но, возможно, именно молчание кучера усиливало сходство. И Розалинда все высматривала высокую стену из желтоватого камня, так что когда они свернули на вязовую аллею и она поняла, что это и есть Блекуолл-Парк, в ее ощущениях смешались облегчение и разочарование. Никакой стены не было; здание было выстроено из серого камня, а не желтого; и, хотя ставни на окнах были закрыты, в доме было два, а не три этажа. Колеса зашуршали по коричневому гравию, но такой был во многих дворах, и экипаж остановился у подъезда с крыльцом и каменной лестницей: дверь здесь была совсем другая и явно не приоткрытая. Между тем Розалинда вдруг испугалась. Что если господин Маргрейв все-таки вернулся? Она поставила себя в весьма двусмысленное положение; ему могло показаться, что она тайно следит за ним… Как же она об этом не подумала? Должно быть, она просто сошла с ума, решив явиться сюда; от этой мысли сон как будто ожил, напомнив о себе запахами влаги и плесени. Она вышла из кареты и попросила кучера подождать ее.

Разум призывал ее вернуться; но ноги сами несли влево, за дом, где она, не обращая внимания на газон и аккуратно подстриженные кусты, вышла на дорожку, которая и в самом деле вела к красной кирпичной стене, правда, не такой высокой, как во сне. Внутренний дворик оказался ухоженным, но его действительно пересекала тропинка, которая тянулась от двери черного хода. Розалинда подошла к стене и не обнаружила ни могил, ни могильных камней. Сконфуженная, она попятилась назад. И вдруг ощутила запах свежевскопанной земли, исходивший от ближайшей к ней грядки, а ее платье за что-то зацепилось. Она посмотрела под ноги. Перед ней была парниковая рама, а в ее уголке застрял кусок тонкой материи, но не с ее голубого дорожного плаща; это был лоскуток черного цвета. И в то же мгновение она осознала, что находится здесь не одна.

Не осмеливаясь двинуться с места, она подняла взгляд и увидела Дентона Маргрейва, который стоял там же, где стоял во сне, и ей даже показалось, что сгустились тучи. Она все ждала, что вот-вот разверзнется земля; сон вернулся, и она отчетливо увидела голубое свечение, исходившее от его фигуры, слышала шорох распускаемых крыльев, и потом… Она как будто оказалась в скором поезде, который двигался в обратном направлении: фигура Маргрейва сжалась, усохла, а ее саму понесло назад с такой бешеной скоростью, что у нее перехватило дыхание, пока не очнулась она в залитой солнцем беседке рядом с женщиной, которая протягивала ей книгу, и на этом фоне звучал голос матери Каролины, а потом до нее наконец дошло, что намеревалась сказать ей Кристина Темпл.

Видение исчезло; Розалинда почувствовала, как в очередной раз ухнуло сердце, когда, обернувшись, она увидела того, кто стоял за ней. Но это оказался вовсе не Маргрейв, а пожилой мужчина в потрепанном черном пиджаке и тяжелых рабочих сапогах, который, опираясь на лопату, смотрел на нее с некоторым удивлением. Они молча стояли друг против друга, пока Розалинда не нашлась с ответом, чего сама от себя не ожидала: «Пожалуйста, простите меня; кажется, я перепутала дом».

Глядя на мелькавшие за окнами поезда поля, Розалинда все думала о предстоящем разговоре с матерью. Йоркшир и для нее будет своего рода ссылкой, но, по крайней мере, она будет занята работой. Она должна перенести на бумагу все, что испытала, написать свою сказку, и у нее непременно получится. Будет пролито много чернил; и, возможно, ей больше никогда не встретится белый ангел; но зато она останется Розалиндой Форстер, и придет день, когда она сможет нанять для матери компаньонку и обеспечить ей светскую жизнь в Лондоне, а сама станет свободной и сможет в любое время навещать Каролину и Стейплфилд. Такое обещание дала она себе, мысленно любуясь восстановленной беседкой, пахнущей свежей краской и сияющей на залитом солнцем холме.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Подавленный, я сидел на развалинах беседки, и в голове стучало: «Даже Стейплфилд оказался обманом»… «Алиса будет разочарована». Впрочем, несправедливо было обвинять мать во лжи: Феррьерз-Клоуз был Стейплфилдом. Как были и Ашборн-Хаус, и многое другое, о чем я еще не знал. Но почему она предпочла воспитывать меня на литературной версии своего детства?

«Потому что она все равно не могла забыть Виолу», — прозвучал в моей голове голос Алисы.

Что же такого она натворила в этом доме?

Голос не дал ответа. Отсюда, из беседки, дом не просматривался; тропинка терялась где-то в крапиве. Когда я впервые увидел из окна беседку, мне она показалась весьма романтичным местом. Теперь же я воочию убедился в том, что она безнадежно разрушена. Ржавые, покореженные секции некогда купольной крыши, скорее, напоминали груду металлолома. Зрелище было слишком унылым, чтобы задерживаться здесь надолго.

«Ты просто злишься, — говорил я себе, возвращаясь к дому, — злишься из-за того, что она обманула тебя. Она пересказала тебе сказку Виолы, потому что на самом деле была лишена наследства, а вовсе не потому, что убила Энн».

Злость заставила меня подняться на второй этаж и приступить к повторному осмотру комнат. Теперь я старался шуметь как можно громче: хлопал дверьми, ящиками, топал ногами — словом, устроил настоящий полтергейст. Мне вдруг вспомнилась история, которую как-то давно рассказал мне коллега из библиотеки, про психиатрическую лечебницу, где в спальне летала железная кровать. Мое внимание вновь привлекли глубокие борозды на нижней полке шкафа в изголовье кровати Филлис; они напоминали следы от когтей хищника. Но ничего нового мне обнаружить не удалось.

Я вернулся в библиотеку с твердым намерением заняться разборкой бумаг, но вместо этого, одолеваемый смертельной усталостью, прилег на кушетку и тут же провалился в глубокий сон.

Я проснулся, как мне показалось, уже в сумерках. Но за окном было относительно светло. Зато высокий потолок больше напоминал хмурый небесный свод. Взгляд мой скользил по рядам книжных полок, двигаясь в сторону фальшивого стеллажа в дальнем углу галереи.

Только я не смог увидеть стеллаж, потому что перед ним стояла чья-то неподвижная фигура. Женщина… и — о ужас! — без головы… Пока я не разглядел, что на самом деле на ней черная вуаль и вечернее платье из тяжелой материи; я видел его пышную юбку. Темно-зеленое платье, присборенное на плечах.

В голове мелькнуло: «Виола», потом: «Имогена де Вере», и наконец: «Это один из тех снов, которые можно смотреть с открытыми глазами». Обычно я просыпаюсь сразу, как только понимаю, что вижу сон, и меня тут же охватывает разочарование оттого, что я не могу воспроизвести его. Но фигура не исчезала. Вместо этого она как будто съежилась, отступив в тень. Я решительно закрыл глаза, сосчитал до трех. Фальшивый стеллаж появился вновь. И перед ним уже никого не было.