Кеннет Харви - Город, который забыл, как дышать

— А кто такой Томми Квилти? — срывающимся голосом спросил Джозеф.

— Да тот, который шарфик твоей жены нашел, — не оборачиваясь, ответила старушка. — Говорит, ветром принесло. Томми Квилти тоже акулу ночью видал. Он-то мне и шепнул, что без меня тут никак.

— А кто еще видел акулу? — Джозеф нервно кусал губы. — Вы все видели?

Мисс Лэрейси повернулась к Джозефу и смерила его суровым взглядом, потом снова посмотрела на Ким. Помолчала, вспоминая что-то.

— Видал один.

— Он жив?

— Жив. — Морщинистая старушкина рука расслабленно висела на спинке стула. — Я тебе вот что скажу. Знавала я одного шкипера, родом из Голлоу-Вешкинга. Как-то он захворал. До того ослаб, что хоть «караул» кричи. Прямо места себе не находил, никак не мог поспать по-человечески. Ну, а про меня слух шел, будто я с такими делами справляюсь, вот шкипер этот ко мне и заглянул. Сразу на меня его хворью-то и повеяло… — Мисс Лэрейси выудила из рукава носовой платок, раскатисто высморкалась, сложила платок пополам, высморкалась еще раз, внимательно изучила результат и удовлетворенно хмыкнула. Голова ее поникла, и старушка задремала.

— Чем повеяло? — спросил Джозеф.

— А? — встрепенулась мисс Лэрейси.

— Ну, вы сказали, повеяло.

— Чем?

— От шкипера.

— Ах, от шкипера! — Она собралась с силами и продолжила: — Шпангоутами он пах. Я прямо сразу костяк корабельный увидела и как обшивку набивают. Ну, я шкипера и спрашиваю: «Ты корабль, что ли, строишь?» «Да, — отвечает, — почти закончил уже». Я ему и говорю: «Это ты гроб себе строишь». Шкипер весь белый сделался, встал и ушел. Больше он в тот корабль гвоздя не вбил и продавать тоже побоялся. Бросил на суше гнить. Так и пропало все, только эти самые шпангоуты остались. А потом возьми да и сколоти себе из обрезков гроб. Каждую ночь в него укладывался, прежде чем на перину лечь. И что ты думаешь, три гроба сносил, пока дуба не дал от старости, старый хрыч.

— То есть корабль бы утонул? — уточнила Ким.

Мисс Лэрейси повернулась к ней, мягко улыбнулась и кивнула:

— Ясное дело, голубонька. Пошел бы ко дну, что твой топор.

Ким улыбнулась в ответ.

Джозеф весело рассмеялся.

Ким и мисс Лэрейси дружно уставились на него.

— Не понял, — сказал он.

— Ты, — обвиняющим голосом произнесла старушка, — что ты строишь?

— Не знаю что… Отношения?

— Корабля ты, может, и не строишь, а вот гроб себе точно наладил.

— Заснула, — неожиданно донесся из коридора низкий голос. Джозеф подскочил, Ким и мисс Лэрейси тоже вздрогнули. Огромная фигура Дага Блеквуда заслонила дверной проем. Старик держал свечу, видно было, что рука у него крепкая, обветренная, вся в глубоких рубцах и шрамах.

— Сморило ее. Малыши россказни любят.

Джозеф снизу вверх посмотрел на дядю.

Мисс Лэрейси впервые заметила, какое у Дага волевое лицо. Морщины, оставленные непогодой, при свете огарка стали еще заметнее. Аура Джозефа сжалась. Остро он чувствует дядино превосходство!

— Как голова? — спросил Даг у Ким и шагнул через порог. По стенам побежали огромные колеблющиеся тени. В комнате сразу стало тесно.

— Уже лучше, спасибо. — Ким приподнялась на подушке и попыталась улыбнуться. — В голове звон, но это ничего. Зато уже не так болит.

— Принеси-ка деточке чайку покрепче, — велела Дагу мисс Лэрейси.

— Спасибо, не надо, — сказала Ким.

— Как насчет перекусить? — Джозеф по-прежнему говорил высоким нервным голосом. — Тебе надо поесть.

— У меня желудок болит, — холодно ответила Ким, давая понять, что заслужить прощение мужу будет непросто.

Мисс Лэрейси наклонилась к ней и погладила по животу.

— Разве ж дело в желудке, ягодка. Тебе бы из мозгов городской хлам повытряхнуть. Тогда и здоровье на лад пойдет, и напасти кончатся. Сколько дорог на свете есть, все твои будут.

Над домом Клаудии густо синело чистое вечернее небо. Звезды плыли по своим небесным путям. Уимерли погрузился во тьму, хотя Порт-де-Гибль на другой стороне бухты сиял яркими огнями. Клаудия только что вернулась с балкона мастерской. Она ходила смотреть на вертолеты. От клуба все время отъезжали машины. Дальше к западу вдоль дороги через каждые тридцать метров мигали красным и синим полицейские автомобили. На Мерсеровой Пустоши бурлила жизнь.

Клаудия равнодушно смотрела на суету в городе. Ей показалось, что на берегу залаяла собака. Вертолеты что-то тащили из воды. Похоже, случилось несчастье, возможно, даже кораблекрушение. Тогда понятно, почему собралось столько народу. Выходит, в фургонах приехали телевизионщики. У Клаудии не было ни телевизора, ни радиоприемника, так что при всем желании она не могла узнать, что происходит.

От двух домов в разных концах Уимерли отъехали кареты скорой помощи. Что-то произошло, беда какая-то. Отсюда они казались маленькими красными точечками. Выли сирены, машины мчались по нижней в направлении потроширского шоссе. Клаудии все происходящее представлялось естественным продолжением ее собственных страданий. Так ей и надо, и пусть будет еще хуже, пусть будет невыносимо. С того самого момента, как пропали Джессика и Редок, Клаудия надеялась, что мир вокруг нее погибнет, и чужая трагедия принесет хоть какое-то облегчение.

Клаудия оглядела мастерскую. Электричество отключили довольно давно, в окошках пяти игрушечных домиков горели свечи. Она подошла к столу, села и взяла в руки глиняный сарайчик. На серовато-белой крыше играли оранжевые отблески пламени. Клаудия открыла несколько баночек с цветной глазурью и начала иссиня-черным цветом прорисовывать грани обшивочных досок. Ей вспомнились руки матери. Девочкой Клаудия любила смотреть, как мама вышивает гарусом по шелку. Отец тоже часто вытачивал что-нибудь из сосны или каштана, а потом полировал фигурку маслом. Клаудия помнила запах масляной тряпки, помнила въевшуюся черную краску у отца под ногтями.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Джессика из темноты.

— О чем? — подумала, а может, пробормотала Клаудия. В последнее время это уже не имело значения.

— Ты жалеешь, что не утонула, как мы, например.

Клаудия продолжала наносить на глину маленькие аккуратные штришки. Она окунула кисточку в банку с краской и отжала лишнее о стеклянный край. При свечах движения художницы казались особенно грациозными, пламя колебалось в такт биению ее сердца.

— Ты так стараешься, — сказала Джессика.

Клаудия поболтала кисточкой в стакане, черенок застучал о края, вода помутнела и взволновалась. Клаудия взяла горчично-желтый тон и стана аккуратно наносить его на карниз и наличники.