Чарльз Уильямс - Война в небесах

Герцог в недоумении подался вперед. Перед ним были образы, знакомые с детства, но то здесь, то там, то в одном притворе, то в другом ему почудились еще и другие лики, мелькнувшие на миг, сразу пропавшие и промелькнувшие снова. Он словно бы узнал некоторые лица, они напомнили истлевшие портреты из родовой галереи замка, но были и другие, совсем чужие и древние, в тюрбанах, в доспехах, в чужеземных одеждах, даже в коронах. Внимание герцога отвлек Адриан. Он живо вскочил на ноги и направился к алтарю, а навстречу ему неслись ясные, грозные голоса, однако и герцог у дверей, и Барбара, преклонившая колени, узнавали лишь отдельные фразы. «Introi bo!»38 — показалось герцогу, но он мог поклясться, что детский голос ответил: «Ad Deum qui laetificat juveututem meam»39. Герцог напряг зрение. Он не понимал, что происходит. Он видел царя-священника на верху ступеней, хотя тот, кажется, не поднимался наверх, а в церкви меж тем зазвенело: «Christe eleison»40 и смолкло.

Барбара, менее привычная к ходу службы, уловила только одну знакомую фразу: «Кому да откроются все сердца, все помыслы», — но ее отвлекли и обрадовали степенные движения сына, она опять перестала прислушиваться, пока новые слова Писания не захватили ее: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему, и сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их»41. Мерные звуки чтения подтолкнули Барбару к мужу, их руки встретились и больше не разжимались до самого конца службы. Голос короля-священника закончил словами Нового Завета: «Се, творю все новое».

Коленопреклоненный архидиакон при этих словах слегка вздрогнул. Он уже не думал о Таинстве, да и само Таинство словно померкло. Он уже не отличал слова от действий, он был там, внутри, он становился частью деяния, давным-давно отображенного в слабых словах «сотворим человека». Сотворение росло, ширилось, восходило к царственному «по образу Нашему, по подобию Нашему», и великие местоимения воплощали эту связь. Снова возник знакомый канал, и все в мире двинулось и устремилось к его устью, быстрее и быстрее, вот и сам он вступил в неширокие берега. Устье становилось истоком. Миновав его, все обретало новую, исполненную смысла, совершенную жизнь. Солнечный свет — нет, само солнце вспыхнуло над алтарем, а свет и тьма лились Сквозь него и с ними — все, что есть в мире. Он, архидиакон, стоял на краю канала и смотрел на Адриана; но вот он миновал мальчика и вступил на последний этап Пути. Теперь все затуманилось, только голос короля-священника звучал музыкой творенья, а он, архидиакон, ждал исхода.

Да, все затуманилось, но не совсем, и позади, из пространства или из прошлого, долетел до него голос герцога, произносящий на звучной латыни «Возвысим дух свой!», а впереди откликнулись ему: «Горе имеем сердца!», — и снова сзади, но уже голос Барбары возгласил: «Имеем их ко Владыке нашему!» — и, — выше, грознее, звонче грянул хор:

«Благодарим Господа!» — а сквозь разлив хора донесся голос Лайонела: «Достойно и праведно есть!»

«Достойно и праведно…» — подтвердил король-священник; трое услышали его, и для них больше не стало различимых слов. Они видели, как идет вкруг алтаря Адриан, обращая к своему Господину серьезное и счастливое лицо, как он возвращается, садится на подушечку, складывает руки на коленях, глядит на мать и снова отворачивается, ибо храм медленно наполняли неведомые звуки. Все те, кто пребывал в раздельности (кроме супругов, державшихся за руки), сосредоточились на Том, Кто недвижно стоял в центре храма. Все ожидали Его движения, но Он все медлил. Смолкли все звуки, все вокруг замерло, нигде не осталось ничего, кроме Него.

Наконец, Он простер руки, словно благословляя, и в тот же миг золотое сияние, все это время окутывавшее Грааль, развернулось радугой, а в тех, кто глядел на Него, взметнулась жизнь, и наполнила, и вознесла их. «Сотворим человека, — пел Он, — по образу Нашему и по подобию Нашему», и все, зримо и незримо присутствующие во храме, наполнили его раскатами слаженного хора: «По образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их!» И снова все обрело бытие. Далеко-далеко за спиной державшего Чашу, Лайонел, Барбара и герцог увидели вселенную, полную звезд, и летящую планету, а там — поля, дома, тысячи знакомых мест, в свете, и тьме, и мире.

Казалось, Он больше не держал Грааль. Божественный свет, сопровождавший явленное Творенье, облекал и Его сияющей ризой. За Его спиной снова проступили очертания обычной деревенской церкви, молчание пришло на смену летящей музыке, звучавшей, пока длилось видение. В самом сердце тишины звучал Его голос, словно Он звал кого-то по имени. Он опять стоял лицом к алтарю, и Он воззвал трижды. Архидиакон встал, прошел на хоры и повернулся к троим своим сегодняшним прихожанам. Он улыбнулся им, прощально взмахнул рукой и пошел к алтарю. Тогда, словно по чьему-то велению, встал Адриан и направился к матери. Они встретились у дверей, малыш помедлил, взрослая наклонилась и поцеловала его. Еще прежде, чем Адриан добрался до Барбары, архидиакон подошел к ступеням алтаря, но едва ступив на первую из них, мягко опустился на пол.

В тот же миг церковь опустела. Остались лишь трое взрослых, ребенок и человек, простертый перед ступенями.

Солнце заливало алтарь. Он тоже был пуст — и Грааль, и Его Господин исчезли.

Они молились на коленях до тех пор, пока заскучавший Адриан не окликнул мать: «А домой мы пойдем?» Эти простые слова будто и предназначались для того, чтобы отпустить их. Барбара встала, взглянула на Лайонела, улыбнулась Адриану, взяла его за руку и вышла из церкви. Герцог покинул свое место у входа и прошел в неф.

— Вы сами скажете людям или лучше я? — обычным голосом спросил он Лайонела, а тот так же спокойно ответил:

— Как хотите. Если пойдете вы, я побуду здесь.

— Хорошо, — кивнул герцог. Он помедлил, глядя на тело, а потом, улыбнувшись Лайонелу, добавил:

— Наверное, станут говорить, что у него было слабое сердце.

— Да, — легко согласился Лайонел. — Наверное, станут.

Он представил себе эту картину и испытал только чистую радость. Он подошел к дверям и долго смотрел вслед герцогу, а потом — ждал, пока не увидел за оградой спешившего к ним Бетсби. Тогда он пошел ему навстречу.

— Господи, господи, — бормотал Бетсби. — Как это прискорбно! «Во цвете лет», можно сказать. Срублен, как пальма, и брошен в печь пылающую… Нет, что ни говорите, а тот удар по голове не прошел даром.

Примечания

1

Методистская церковь, основанная Джоном Всели (1703-1791), английским теологом и евангелистом, основателем методистского направления (здесь и далее — прим, переводчиков).