Дион Форчун - Лунная магия

Хирург был против операции. Во-первых, он считал, что она ее не выдержит, а во-вторых, у него не было никакого опыта в церебральной хирургии. Но в конце концов он согласился при условии, что всю ответственность я возьму на себя и буду направлять его. Я не возражал, так как занимаюсь этим всю жизнь и знаю головной мозг, как ни один хирург. Мы начали в девять вечера. Бригада получилась собранной с миру по нитке. Хирург, который не был специалистом по церебральной хирургии; Дженкинс, имевший очень смутное представление об анестезии; медсестра, за всю жизнь не видевшая ни одной операции; да еще оперировали мы в домашних условиях. Однако работа была сделана первоклассно. К утру она уже была вне опасности — во всяком случае, на мой взгляд. Но я остался там еще на двадцать четыре часа ради Дженкинса, и когда я уезжал, она уже сидела в постели, а по ней вовсю разгуливали ее попугайчики.

Словом, вернулся я в свою меблирашку с намерением оставить саквояж, умыться и пойти к тебе, и вот тут на меня обрушилась буря. Думаю, во всем виновата атмосфера моей квартиры — теперь, после твоей подсказки, я начинаю понимать все значение атмосферы. Я перебрался в меблированные комнаты, когда вконец развалилась моя семейная жизнь, и многое в них пережил — депрессию и все такое. Мне кажется, они насквозь пропитаны духовной инфекцией, как операционные в старых лазаретах до Листера. Как бы там ни было, я рухнул наземь, как подкошенный. Не могу передать, что со мной творилось, Лилит. Во мне произошел чудовищный перелом.

Понимаешь, ведь достаточно мне было несколько часов просидеть сложа руки, и все мои проблемы разрешились бы сами собой. Все были против этой операции. Дженкинс не верил, что она возможна. Хирург не хотел рисковать; медсестра воротила нос; компаньонка металась как полоумная, называя меня то зверем, то мясником, то Бог еще знает как. Никто не стал бы вешать на меня собак, если бы я промолчал и дал ей умереть. Наоборот, Дженкинс даже сказал: «Плохо вам придется, если она умрет на столе». Но что мне было делать? Я знал, что шанс у нее есть. Разве мог я его отнять? Лилит, ты считаешь меня дураком?

— Нет, — сказала я. — Наоборот. Я не знаю большего подвига, чем эта операция.

— Я рад услышать это от тебя. Я бы, наверное, навсегда отвернулся к стене, если бы ты сказала иначе. Вокруг меня словно опять потемнело. Да, в таких условиях это, пожалуй, действительно было подвигом, во всяком случае, по моим меркам. Я откусил больший кусок, чем смог проглотить. В тот момент я этого не знал. Наоборот, я даже был доволен собой. Операция была блестящая — прямо для музейной экспозиции — хирургу даже не пришлось помогать — никак не припомню его имени, но он был хорош, лучшего не найти — странно, что я не помню его имени. Я был всем совершенно доволен, пока не вернулся в свою меблирашку. И вот тогда во мне произошел этот страшный перелом. Лилит, когда до меня дошло, что я натворил, я готов был убить первого, кто попадется! Проклятиями делу не поможешь, но окажись она в тот момент рядом, я бы ее убил. А будь на ее месте ты, я бы не поручился за то, что могло бы с тобой произойти. В тот момент я не был человеком, я был демоном. Я до сих пор еще не избавился от этого ужаса. К счастью, это не продолжалось долго. Во мне что-то сломалось, нахлынул полный покой и отчужденность, а все окружающее стало казаться нереальным, как во сне. Никакой болевой чувствительности. Тогда мне это казалось милостью Божьей, но теперь я вижу, что это не так. Отсутствие боли было сигналом опасности, как это бывает в некоторых иных ситуациях.

Но ничего не произошло. Я поднялся и лег спать, как обычно. Я даже побрился. Но я ничего не ел и не ощущал потребности в еде. Я отлично себя чувствовал и без нее. И все время я как бы уходил все дальше и дальше, мною постепенно овладевало тупое безразличие. Пожалуй, я бы даже не дал себе труда раздеться и лечь в кровать, а просто сидел бы скорчившись в кресле, когда внезапно передо мной возникло твое лицо, и с того момента, как я рехнулся, во мне впервые забрезжило какое-то чувство. И с этим чувством, словно молния, пришло внезапное прозрение, и я понял, что нахожусь в опасности. Понял, что стою на грани безумия. Не захватив ни шляпы, ни пальто, — я даже свет не выключил — я сорвался с кресла и бросился вниз по лестнице. Не знаю, видел ли меня кто-нибудь, но если не видел — тем лучше для него. Таким страшным ты меня еще не видела, Лилит. Пока я дошел сюда, я стал совсем другим. Самое худшее позади, но Боже мой, Лилит, я раздавлен! Родная моя, ты поспела вовремя. Если бы я еще одну ночь провел в одиночестве, меня бы уже никто не спас. Как, по-твоему, ты сможешь поставить меня на ноги? Сейчас у меня такое чувство, словно я ни на что не способен — только лежать здесь у твоих ног. Если бы я ушел от тебя сейчас, я бы опять утонул в этом омуте. Бога ради, что ты со мной будешь делать?

— Держать тебя здесь, под своим крылом, пока ты не поправишься.

— Но так нельзя. Пойдут скандальные сплетни.

— Нет, если ты сам не станешь об этом распространяться. Я-то не стану.

— А как же Митъярд?

— Он сам — ходячая сплетня, ему до этого дела нет. К тому же он очень привязан к нам обоим. Он вообразит самое худшее и будет очень рад.

— Лилит, я не хотел бы ставить тебя в такое положение. Похоже, вся жизнь уходит у меня на то, чтобы все делать по правилам, но так, что всем это кажется неправильным. Ибо косвенные доказательства всегда против меня. Тебе просто нельзя держать меня здесь, Лилит.

— В самом деле? Поживем — увидим.

— Где я буду спать?

— В моем храме.

— В твоем храме?

— Да. Ты разве не слышал о храмовом сне?

— Нет, никогда. А что это?

— Ты, пожалуй, назовешь это гипнотизмом, хотя это нечто совершенно иное. Я пользуюсь своим разумом не для того, чтобы подчинить твой, а для того, чтобы стать его проводником. Я не погоняю тебя, как английские пастухи погоняют своих овец. Я веду и направляю тебя, как это делают пастухи на Востоке. Я выхожу во внутренние сферы сама и велю тебе следовать за собой, а потом точно так же возвращаю тебя обратно.

— Так же, как прежде?

— Да, так же, как прежде, только на этот раз дальше. Кстати, твои одежды уже готовы. — И я приподняла ворох черного бархата из стоявшей у моих ног рабочей корзинки.

— Они дошиты только что. Я закончила их нынче вечером.

— Из обертки я достала сверкающую серебряную диадему. — Возьми это, — сказала я, — ступай в ванную комнату и переоденься. Сандалий нет, так что тебе придется ходить босиком. В храме нельзя носить ничего, что принадлежит к повседневной жизни — все следует оставить внизу. «Погружайся, будь недвижен, забудь и отрешись».