Джон Харвуд - Призрак автора

Я открыл вторую дверь. Это оказался не туалет, а выход на очередную лестницу. Я проверил, не захлопнется ли за мной дверь, и стал взбираться наверх. На чердаке оказались две спальни, в каждой стояла узкая металлическая кровать с матрасом и подушками, потемневшими от времени, но кровати были не застелены. Простая деревянная мебель, умывальники с белыми китайскими кувшинами, голые дощатые полы, прорезанные в крыше окна, напоминавшие световые люки. И ни одного шкафа.

Вернувшись на лестничную площадку, я вновь ощутил странное чувство прикосновения к давно знакомому. Из высокого узкого окна далеко внизу просматривались руины бельведера. Справа от меня начиналась еще одна лестница, над которой тянулся балкон, упиравшийся в стену. На балкон выходила всего одна дверь, а другая стена была глухо закрыта панелями. Я мог различить оставшиеся на ней следы от крюков, на которых когда-то висели картины. Ближайшая ко мне была явно самой большой, примерно пяти футов в высоту и трех в ширину.

Картины. Вернее, отсутствие картин, и прежде всего портретов. Вот что тревожило меня, пока я находился внизу. По всей видимости, балкон был не единственным местом, откуда вынесли все картины. На стенах в некоторых комнатах нижних этажей я тоже замечал характерные очертания, а кое-где и крюки, на которых когда-то висели картины, и некоторые из них довольно внушительных размеров. Осталось лишь несколько маленьких гравюр с сельскими пейзажами. Но до сих пор мне не попалось ни одного портрета, ни одной фотографии, ни единого изображения человеческого лица.

Я дернул за ручку двери. Заперта.

Совсем как дверь студии в «Призраке». С портретом Имогены де Вере по соседству. Бродя по этому этажу, я все время ощущал что-то знакомое. Как же я мог не догадаться раньше? Если бы сад не был таким заросшим, я мог бы узнать этот дом еще с дороги.

Филлис, Беатрис. Какие созвучные имена.

Но это невозможно, ведь рукопись датирована декабрем 1925 года, то есть за два года до рождения Энн. Виола тогда не могла знать, что у нее будут две внучки. И что ее сын и невестка погибнут в результате несчастного случая. Мисс Хамиш забыла упомянуть в своем письме, когда и что именно произошло с родителями девочек; должно быть, она полагала, что мне это известно.

Могла случиться и ошибка в дате. Но рассказ был написан в 1925 году, через семь лет после окончания Первой мировой войны. И, если Виола писала уже после катастрофы, она не стала бы спекулировать на несчастье своих внучек. Я уже знал о ней достаточно и не сомневался в ее порядочности.

И, разумеется, она не могла знать, что спустя четыре года после ее смерти старшая внучка будет помолвлена с Хью Монфором.

Только вот я не знал, чем закончилась та история. И скольких страниц недоставало в рукописи. Я обыскал дом в Мосоне вдоль и поперек, даже поднимал ковер в комнате матери, но так ничего и не нашел.

«Одна сбылась».

Что, если эта дверь ведет в студию Генри Сен-Клера, с его «Утопленником» и полированным деревянным кубом? Что мне тогда делать?

В ход моих мыслей вторгся слабый ритмичный звук, который, как я потом понял, сопровождал меня все это время. Я обернулся, скрипнула половица, и шум тотчас прекратился. Птицы или мыши, решил я, — их наверняка полно между перегородками, но все же звук был каким-то неприятным, словно кто-то скреб ногтем по наждачной бумаге. И где-то рядом.

Я стал спускаться по лестнице черного хода, постоянно оглядываясь и стараясь не бежать, пока не подошел к массивной двери, ведущей во двор. Ни один из ключей, казалось, не подходил к ее замку. Но тут я увидел, что язычок замка — или как это называется — можно просто отодвинуть. Что было странно, поскольку я точно помнил — действительно ли? — что всего пару часов назад эта дверь показалась мне плотно запертой. Наверное, это все последствия пресловутого джет-лэга: организм никак не перестроится на новый часовой пояс. Я распахнул дверь, впуская в дом запахи цветущего сада и теплого камня.

Внутренний двор был невелик, всего футов пятнадцать длиной, а в ширину и того меньше; впрочем, точно сказать было сложно, поскольку дикие заросли обступали его со всех сторон. Ступая по ковру из мертвых веток и опавших листьев, минуя покореженную скамейку и несколько каменных изваяний, поросших мхом и лишайником, я вышел на тропинку, которая, как я разглядел сверху, должна была привести меня к забору.

Тропинка, усыпанная гравием и очерченная каменным бордюром, когда-то явно была широкой, но крапива разрослась так вольготно, что я едва увертывался от ее жалящих укусов. Спустившись к руинам бельведера, я опять испытал ощущение дежавю. Передо мной было строение весьма простой формы: деревянный восьмиугольник размером в шесть-семь футов напоминал эстраду для духового оркестра, огороженную перилами и имевшую входы с противоположных сторон. Большая часть кровли обрушилась, и на остатках ее каркаса кое-где уцелели ржавые листы металла. Следы темно-зеленой краски все еще проступали на обвалившихся стенах.

Подгоняемый любопытством, я принялся бороться с крапивой, пока ценой насквозь промокшей рубашки и нескольких зверских укусов не расчистил узкое пространство вокруг домика. Здесь был заметен сильный уклон участка, поскольку один вход в бельведер находился на уровне дорожки, а противоположный возвышался фута на два над землей, так что к нему вели ступеньки. Вдоль стен располагались деревянные сиденья.

Расчищая пол от обломков крыши, я обнаружил, что сиденья крепятся к стенам крюками. Крышка правого сиденья не сдвинулась с места, зато соседняя с визгом застывших петель подалась. Бледные жирные пауки бросились врассыпную, прячась от света. Под крышкой сиденья находилась покореженная корзина для пикника, черная от грязи и плесени, усеянная паучьими гнездами. Я взял палку, чтобы открыть ее; в месиве из грязи и насекомых обнаружилась еще одна коробка, похожая на старинный металлический ящик для хранения наличности с ручкой в центре крышки. Заклепки так проржавели, что с хрустом сломались при первом же прикосновении к ним.

В коробке оказался толстый пухлый конверт, но не с драгоценностями или банкнотами и не с документами о праве собственности на Стейплфилд; в нем лежал покрытый плесенью журнал. «Хамелеон». Том 1, номер 1, март 1898 года. Эссе Клемента Шортера и Фредерика Майерса; стихи Эрнеста Редфорда и Алисы Мейнел; и «Беседка» В. Х. Когда я начал листать страницы, чтобы отыскать начало рассказа Виолы, из журнала выпал маленький отпечатанный листок. «С наилучшими пожеланиями от автора». Потускневшие чернила хранили приписку, сделанную четким почерком Виолы: «Для Филли, если она найдет».