Наташа Мостерт - Хранитель света и праха

Она терпеливо ждала. Вдруг стук клавиш прекратился. Послышался хруст бумаги, а потом он вышел из гостиной и направился в спальню. Он зажег свет в коридоре, и спальня тоже мгновенно осветилась, ослепительно ярко. Теперь она могла разглядеть фотографию, которая стояла на столике рядом с его кроватью. Взглянув на нее, она с ужасом узнала на ней себя.

Когда его тень уже приблизилась к порогу спальни, внезапно зазвонил телефон. Он как-то шумно вздохнул — точнее, раздраженно выдохнул воздух, — и она почувствовала, что он удаляется. Телефон перестал звонить, и она услышала его голос, хотя слова остались неразборчивы.

Миа неотрывно смотрела на свой портрет в раме. Она никогда прежде не видела этой фотографии. Похоже, он сам сфотографировал ее, не поставив в известность. Это был снимок, сделанный с близкого расстояния. Скорее всего, он использовал камеру с удлиненной линзой, на фото она была снята в профиль, где-то в три четверти от полного роста. Она улыбалась, одной рукой смахивала с лица случайно упавшие волосы. Благодаря особой игре света ее волосы словно пылали — как будто из чистого золота, — и даже тело, казалось, лучилось. Ее взгляд был совершенно спокоен. Она выглядела счастливой.

Он перестал говорить, и она почувствовала, как у нее заныло под ложечкой. Но вместо того, чтобы снова направиться в спальню, он вошел в ванную и плотно закрыл за собой дверь.

Она не раздумывала ни секунды. Мысленно благословляя ковер, который делал ее шаги бесшумными, она заставила себя пройти — не пробежать — по коридору и снова войти в гостиную. Книга лежала там, где она оставила ее. Миа сунула ее назад на полку и бесшумно устремилась к входной двери. Мучительно медленно она открыла дверь и с облегчением закрыла ее за собой, стараясь, чтобы замок не щелкнул громко. А вот потом она дала волю чувствам и что было мочи понеслась вниз по лестнице. Толкнув дверь подъезда, она выбежала на крыльцо — в темноту ночи, под дождь и ветер.

Она остановилась только на противоположной стороне улицы. Остановилась и обернулась. Скользнув взглядом по стене здания, она нашла несколько окон на четвертом этаже. Снизу она могла видеть часть книжного шкафа и рисунок тхангка, его яркие цвета поблескивали, точно драгоценные украшения. Она стояла, ожидая увидеть в проеме окна его высокую фигуру, освещенную бледно-желтым светом. Но никто так и не появился — окно оставалось пустым. Подождав еще немного, она повернулась и пошла прочь.

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

Алекса Лонгфорд оказалась вполне миловидной женщиной средних лет с рыжими, слегка пережженными краской волосами. Сразу было заметно, что она злоупотребляет ботоксом.[64] Когда она улыбалась Нику, выражение ее лица оставалось каким-то странно неподвижным и загадочным.

— А чем конкретно вы здесь занимаетесь? — спросил Ник, когда они направлялись к ней в офис, проходя мимо лабораторий и бесчисленных рабочих комнат, в которых царил беспорядок.

— Задача института, — она как-то неопределенно повела рукой, — состоит в том, чтобы изучать хронобиологию вообще. Но здесь, в этом крыле здания, мы в основном имеем дело с циклами сна. Нас особенно интересует связь моделей сновидений с различного рода заболеваниями. — Она взглянула на Ника, брови ее приподнялись. — Ночные кошмары могут быть весьма опасны, знаете ли.

— Каким образом?

— Ну, тело как бы перегибает палку в попытках защитить себя. Лихорадки случаются потому, что тело усиливает защиту в темный период времени, и это может приводить к перегреву. Другой пример, когда тело, наоборот, закрывает все «пути сообщения» с внешним миром в ночной период. Это происходит для того, чтобы уберечься от всевозможных захватчиков и нарушителей спокойствия, но вы сами понимаете, это очень опасно для людей с проблемами дыхания. Именно поэтому многие астматики умирают именно ночью. Большинство сердечных приступов и инсультов происходит рано утром, но зреют они еще в темное время суток. Почему? Вот мы и пытаемся разобраться, связаны ли эти случаи с циклами снов у человека.

Остановившись перед стеклянной дверью, Ник взглянул на длинный коридор, очень напоминающий больничный. На двери время от времени вспыхивала надпись «Не входить». Лонгфорд заметила его интерес.

— Там мы осуществляем программу так называемых осознанных сновидений, — объяснила она. — Мы учим людей контролировать свои сны. Мы пробуждаем в них способность видеть те сны, которые им хотелось бы. В реальной жизни.

— А это возможно?

— Еще бы. Стивен Лаберж[65] нашел способ стимулировать осознанные сновидения в лабораторных условиях Стэнфордского университета еще в восьмидесятые годы. Многие психотерапевты учат своих пациентов осознанным сновидениям и помогают им справляться с душевными травмами, полученными в прошлом.

Она неожиданно повернула за угол и указала рукой на дверь.

— Сюда.

Ник вошел в кабинет, который был чисто по-женски отделан в персиковых и бледно-розовых тонах.

После того как они оба заняли места, она произнесла:

— Вы мне сказали, что вы журналист и пишете статью об Эдриане Эштоне.

— Да. И я очень благодарен за то, что вы согласились поговорить со мной о нем.

— Лучше вам поговорить со мной, чем еще с кем-нибудь здесь. Не скажу, что его очень любили.

— Я догадываюсь. А вы хорошо его знали?

— Мы были коллегами, можно сказать, друзьями.

— Что вы думаете о нем?

— Что касается ума, это бриллиант, абсолютно высший класс.

— Однако мне показалось, есть какие-то «но».

Лонгфорд не ответила. Аккуратно сдвинув бумаги на одну сторону стола, она спросила:

— А что конкретно вы хотели бы узнать об Эше, господин Даффи?

— Над чем он работал здесь? И почему ушел отсюда, не вполне мирно, как я полагаю.

— На эти два вопроса существует один ответ. Да, один и тот же, — Лонгфорд помолчала. — Мистер Даффи, прежде чем мы продолжим, вам нужно понять одну вещь. Это научное заведение, а люди, которые здесь работают, — ученые. Мы ищем новые пути, исследуем горизонты неведомого. Однако научное сообщество вовсе не так безобидно, правила здесь очень строгие. С одной стороны, хороший исследователь должен заниматься тем, что увлекает его. Но с другой стороны, он не имеет права поддаваться предрассудкам и впадать в шаманство. Наука защищает себя время от времени, с корнем вырывая некоторые идеи, которые, возможно, могли бы принести плоды, но поскольку они весьма отличаются от общепринятых установок, от идей отцов-основателей, то их отвергают. Строго говоря, они попросту не финансируются.