Уильям Ходжсон - Путешествие шлюпок с «Глен Карриг»

Но вот матросы поставили на место последний щит и принялись торопливо крепить его бревнами и толстыми досками. Когда и это было сделано, мы долго стояли, прислушиваясь, но снаружи не доносилось ни звука, если не считать тоскливой песни ветра, несущегося над темнеющими просторами плавучего континента. Это удивило меня, и, обратившись к матросам, я спросил, почему не слышно, как твари карабкаются по обшивке. Вместо ответа они отвели меня на наблюдательную площадку на крыше надстройки, и когда я посмотрел вниз, то не увидел среди водорослей никакого движения, за исключением того, что производил ветер, — и нигде, нигде не было видно никаких признаков присутствия омерзительных чудовищ. Видя мое крайнее недоумение, матросы пояснили, что тварей привлекает любой плеск, любое шевеление травы, и тогда в надежде на поживу они десятками мчатся к источнику звуков, однако на корпус они почти никогда не взбираются, если только не заметят на палубе что-либо движущееся. Да, добавили они, бывает, что у судна собирается до нескольких сотен каракатиц, которые лежат неподвижно, затаившись среди водорослей, но, если мы будем осторожны и не станем показываться им на глаза, к утру почти все они уйдут в глубину. И все это моряки сообщили мне таким тоном, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном, ибо за семь лет успели привыкнуть к подобным вещам.

Тут я услышал, что госпожа Мэдисон зовет меня по имени, и спустился в надстройку, где горело множество самодельных масляных ламп; как я узнал впоследствии, масло для них добывали из определенного вида рыб, которые во множестве обитали в море прямо под водорослями и с жадностью хватали любую наживку. В надстройке я увидел госпожу Мэдисон, которая напомнила мне об ужине, и я сразу почувствовал, что успел основательно проголодаться.

Когда мы поели, госпожа Мэдисон с изяществом откинулась на спинку стула и снова принялась дружески меня поддразнивать, что, по-видимому, доставляло ей немалое удовольствие; я отвечал тем же, ибо после ужина настроение мое еще улучшилось, к тому же я соскучился по непринужденным шуткам. Вскоре мы перешли к более серьезной беседе, скоротав таким образом большую часть вечера. Неожиданно госпоже Мэдисон пришла в голову новая идея, и она предложила мне подняться на наблюдательную площадку на крыше надстройки, на что я с готовностью согласился.

И вот мы отправились наверх. Едва мы выбрались наружу, как я тотчас понял, что послужило причиной этого, как я думал, внезапного каприза госпожи Мэдисон. В ночном мраке за кормой повисла между небом и морем сияющая золотая корона, сделанная словно из живого огня. От этого зрелища у меня захватило дух; я уставился на него в немом восхищении и не сразу понял, что вижу огни наших костров, горящих на вершине утеса, который сам тонул в темноте, и оттого казалось, будто огненное кольцо парит в воздухе само по себе. И пока я смотрел, на краю утеса появился крохотный силуэт человека; издалека мерещилось, что там копошится какое-то маленькое насекомое, но я знал, что это просто один из моих товарищей подошел к обрыву, чтобы взглянуть на судно или проверить силу натяжения каната.

Когда я нашел наконец слова, чтобы выразить мое восхищение увиденным, госпожа Мэдисон была очень довольна; даже сказала, что много раз специально вставала ночью и поднималась на наблюдательную площадку, чтобы полюбоваться этой удивительной картиной.

Потом мы снова спустились в надстройку и увидели, что матросы вращают шпиль, выбирая слабину каната перед началом ночных вахт; ночью они намеревались дежурить по одному, и вахтенный должен был вызвать из кубрика остальных в случае, если бы возникла необходимость снова подтягивать перлинь.

Внизу госпожа Мэри Мэдисон показала мне мою каюту, и мы, дружески пожелав друг другу спокойной ночи, расстались: она отправилась навестить тетку, а я поднялся на главную палубу, чтобы поболтать с вахтенным. Здесь я оставался почти до полуночи, и за это время нам трижды пришлось вызывать остальных матросов, чтобы вращать шпиль — так быстро теперь двигалось судно сквозь слой водорослей. В конце концов усталость взяла свое, и я, пожелав вахтенному благополучного дежурства, отправился в каюту и улегся на койку, чтобы впервые за много-много недель провести ночь на настоящем матрасе.

Утром я проснулся от голоса госпожи Мэдисон, которая окликала меня из-за двери моей каюты, со смехом называя лежебокой и лентяем. Вскочив, я быстро оделся и вышел в салон, где ждал накрытый завтрак, глядя на который я ничуть не жалел, что проснулся. Но, прежде чем я успел сесть за стол, госпожа Мэдисон повела меня на смотровую площадку; сама она шла впереди и что-то напевала, не в силах сдержать владевшие ею ликование и восторг. Когда же я взобрался на крышу надстройки и огляделся, то сразу понял, что у нее были все основания радоваться: открывшаяся мне картина и обрадовала, и удивила меня сверх всякой меры. Всего за одну ночь — только подумайте! — судно продвинулось сквозь водоросли почти на двести саженей и теперь находилось не далее чем в тридцати саженях от края плавучего континента. Я повернулся к госпоже Мэдисон и увидел, что она грациозно пританцовывает на одном месте и, кружась вокруг себя, напевает затейливую старомодную песенку, которую я в последний раз слышал лет десять или больше тому назад; вероятно, именно эта полузабытая песенка и помогла мне окончательно осознать, что эта изящная юная девушка на протяжении многих лет была совершенно отрезана от цивилизованного мира, ибо, когда корабль застрял в водорослях плавучего континента, ей едва-едва минуло двенадцать. Мне захотелось сказать Мэри что-то ободряющее, но самые разные чувства до того переполняли меня, что я никак не мог найти нужных слов; когда же отчасти совладал с собой, меня кто-то окликнул, причем звук явно доносился откуда-то сверху, словно говоривший находился в пространстве высоко надо мной. Удивленный, я поднял голову и увидел, что все мои товарищи, оставшиеся на острове, машут нам с края утеса, который приблизился и казался теперь невероятно высоким; он как будто даже нависал над судном, хотя на самом деле до его вздымавшегося прямо из воды склона оставалось еще не меньше семидесяти морских саженей. И, помахав в ответ, мы с госпожой Мэдисон отправились в салон, чтобы отдать должное ожидавшему нас великолепному завтраку.

После еды мы снова услышали характерные щелчки стопоров шпиля и, поспешив на палубу, принялись вращать барабан вместе с матросами, поскольку и нам хотелось принять участие в этом последнем усилии, которое должно было вырвать судно из его многолетнего плена. Это, однако, была небыстрая работа, и пока мы не торопясь двигались вокруг шпиля, я нет-нет да и поглядывал на девушку, налегавшую на рычаг рядом со мной. Лицо у госпожи Мэдисон сделалось строгим и торжественным, и я подумал, что для нее эти минуты действительно самые важные, ведь после стольких лет в затерянном и страшном краю, где она день и ночь грезила о большом мире (несомненно, представляя его в точности таким, каким он когда-то запечатлелся в ее детской памяти), ей предстояло наконец вернуться в него, жить в нем и на собственном опыте узнать, насколько он отличается от ее взлелеянной в семилетнем заточении мечты. Вот такими мыслями наделял я госпожу Мэдисон, поскольку мне казалось, что на ее месте я бы думал именно об этом; я даже сделал попытку — признаюсь, несколько неуклюжую — показать, что понимаю, какая буря бушует сейчас в ее душе. В ответ она подняла голову и улыбнулась весело и немного печально; наши глаза встретились, и в ее взгляде я прочел нечто совершенно для меня новое — такое, что мне вдруг сделалось жарко от щемящей боли и сладостного восторга, которые мое сердце молодого мужчины не замедлило истолковать единственно возможным образом; до этого я не осмеливался прислушиваться к его настойчивому шепоту, твердо зная только одно: без Мэри я сразу же начинаю томиться и тосковать, хотя нашему знакомству исполнилось едва несколько часов.