Дом на краю ночи - Уильям Хоуп Ходжсон

что письма, которые мы получали, писала именно она; в свою очередь и я сказал, что писал те письма, которые мы отправляли на судно. Постепенно наша беседа приобрела все более откровенный характер; Мэри, в частности, упомянула, что ей девятнадцать лет, а я ответил, что мне минуло двадцать три. Так мы болтали довольно долго, когда я вдруг подумал, что на острове меня, наверное, заждались мои товарищи; пора было возвращаться, и я поспешно поднялся, чтобы поскорее исполнить это мое намерение, хотя в глубине души мне очень хотелось остаться. Думаю, что и Мэри это было бы приятнее; мне, во всяком случае, показалось, что она опечалилась, когда я заговорил о возвращении, хотя, возможно, я просто выдавал желаемое за действительное.

Когда я поднялся на палубу, оказалось, что канат снова провис, и моряки вынуждены были в очередной раз взяться за шпиль, чтобы выбрать слабину; ожидая, пока они закончат, мы с госпожой Мэри Мэдисон коротали время, беседуя на темы, подобающие молодому человеку и юной леди, которые недавно познакомились и находят общество друг друга приятным. Но наконец перлинь был натянут, я поднялся на площадку возле бизань-мачты и сел на перекладину беседки, после чего матросы очень крепко привязали меня к ней. Однако, когда они дали на остров сигнал тянуть, оттуда долго не приходило никакого ответа; потом кто-то из наших стал подавать знаки, которые мы никак не могли расшифровать, так что в конце концов матросы развязали веревки и велели мне ждать, пока они отправят на остров записку и выяснят, что случилось. Так они и поступили, и вскоре с острова пришло письмо, в котором говорилось, что большой канат слегка растрепался в том месте, где он касался утеса, и что для его ремонта необходимо немного ослабить натяжение. Это известие вызвало у многих моряков разочарованные восклицания, однако делать было нечего, и они принялись вращать шпиль в обратную сторону, вытравливая канат. В течение следующего часа мы с волнением следили за тем, как мои товарищи на утесе заново клетнюют полосками парусины потертое место; госпожа Мэдисон тоже стояла с нами и не отрываясь глядела в сторону острова, ибо это внезапное затруднение, хотя и временное, было поистине ужасным, так как случилось именно тогда, когда мы были столь близки к успеху. Но вот наконец с утеса дали знак отпустить малый канат, чтобы мои товарищи могли перетянуть беседку к себе; вскоре она вернулась на судно, и на сиденье мы нашли клеенчатый мешок с письмом, в котором боцман сообщал, что он укрепил канат и обернул новой парусиной подложенный под него батенс, так что мы снова можем выбрать слабину шпилем; впрочем, он советовал быть осторожнее и не натягивать перлинь так туго, как раньше. В заключение боцман писал, что запрещает мне возвращаться на остров по крайней мере до тех пор, пока судно не достигнет открытой воды, ибо опасался, что канат мог ослабеть и в других местах и что он разойдется, если подвергнуть его слишком большой нагрузке. Это последнее замечание заставило всех нас встревожиться, ведь вероятность того, что боцман прав, действительно существовала; мы, впрочем, утешали себя тем, что канат ослаб и разошелся в том месте, где он терся о край утеса, и что в других местах он по-прежнему крепок; я, однако, вовсе не был в этом уверен, так как помнил, что боцман первым делом позаботился именно о том, чтобы перлинь не перетерся о камни на обрыве; впрочем, я счел за лучшее промолчать: не хотелось еще больше расстраивать моих новых товарищей.

Вот как случилось, что эту ночь мне пришлось провести на судне, однако, спускаясь в салон вслед за госпожой Мэри Мэдисон, я ничуть об этом не жалел и даже забыл о неприятностях с канатом. Кроме того, даже в салоне мне было слышно, как звонко пощелкивают палы[100] вращаемого шпиля, и эти звуки казались мне самой замечательной музыкой на свете.

На свободу

В салоне госпожа Мэдисон опустилась в кресло и, пригласив меня сделать то же, завела разговор, который я не мог не найти приятным во многих отношениях. Правда, сначала она выразила беспокойство по поводу состояния каната, но я поспешил заверить ее, что для тревоги нет оснований, и вскоре мы заговорили о других вещах, а потом — как часто случается между молодым мужчиной и девушкой — о себе, и должен признаться, что из всех тем эта была нам наиболее близка.

Потом в салон спустился второй помощник с запиской от боцмана, которую он положил на стол перед Мэри и попросил прочесть. Девушка знаком предложила мне читать вместе, и я увидел, что в записке, написанной простым языком и со многими ошибками, боцман предлагал переслать на судно длинные стволы тростника, с помощью которых можно было раздвигать водоросли перед кормой, облегчая ход судна. Когда мы пересказали содержание записки второму помощнику, он попросил сообщить, что будет весьма благодарен за шесты и непременно испробует предложенный способ; все это Мэри тотчас изложила на новом листе бумаги, после чего протянула письмо мне, на случай, если я захочу приписать что-нибудь от себя. Мне, однако, нечего было добавить, поэтому я вернул бумагу со словами благодарности, и Мэри отдала письмо второму помощнику, который немедленно поднялся на палубу, чтобы отправить его.

Несколько позднее в салоне появилась женщина-кок, которая принялась накрывать на стол, стоявший в центре помещения; при этом она свободно и без стеснения расспрашивала меня о многих вещах, не смущаясь даже присутствием госпожи Мэдисон, к которой относилась не столько с почтением, сколько с материнской нежностью и заботой. Мне, во всяком случае, было совершенно очевидно, что эта простая женщина любила Мэри всем сердцем, и я прекрасно ее понимал. Больше того, и сама девушка питала самые теплые чувства к своей няньке, что было совершенно естественно, ведь та не только заботилась о ней на протяжении семи лет пленения, но и была для Мэри доброй компаньонкой и наставницей.

Пока я отвечал на вопросы, задаваемые женщиной-коком — да и госпожа Мэри тоже порой о чем-то спрашивала, — сверху вдруг донесся топот матросских башмаков, а затем — тупой удар, словно на палубу бросили что-то тяжелое, и мы поняли, что это прибыли