Виктор Куликов - Первый из первых или Дорога с Лысой горы

Господи, ну неужели этот Имп обязательно должен до Твери доехать? Неужели по дороге с ним ничего не может…

Домечтать Дикообразцеву не дал все тот же факсимильный аппарат. Противно пискнув и зашипев, он, словно дразня, еще раз показал исполнительному директору язык.

Решительно оторвав листок, Александр Александрович прочитал:

«Не будьте, батенька, ослом!»

От удивления челюсть у Дикообразцева отвалилась, он зажмурился и замотал головой.

И правильно, между прочим, сделал! Потому что, когда Дикообразцев глаза открыл, то увидел на листке совсем другое.

Дважды сложил черные буковки в слова, и дважды получилось одно и то же:

«Настоятельно предлагаем для удобства работы сэра Девелиша Импа на фестивале выделить в его распоряжение помещение под офис в здании гостиницы „Полноводная“, салон приемов на теплоходе „Отчизна“ и апартаменты для проживания на государственной даче „Рябушкино“.»

И подпись все того же замминистра.

— Ну, что там? — с вожделением глядя на исполнительного директора, спросил Слюняев, стоя через стол от Дикообразцева.»

— Так, ничего существенного, рабочие моменты, — задумавшись произнес Александр Александрович.

И задуматься было ведь от чего!

Офис в гостинице, салон на теплоходе, апартаменты на государственной даче? Если память Дикообразцеву не изменяла, а она не изменяла ему никогда, так в свое время даже секретарей ЦК не принимали.

Президент всемирной ассоциации кинопродюсеров — персона, само собой, важная. Но не до такой же, едрёна вошь, степени!

Что они там в Москве, в министерстве, ополоумели? Чего ради перед ним так стелятся?

Ну президент, ну всемирной ассоциации, ну живая легенда, и что теперь?

Тут аппарат факсимильной связи еще более препротивно пискнул, зашипел совсем уж паскудно, с явной угрозой, и высунул кусок ленты со словами:

«Не ваше, батенька, собачье дело! Заткнитесь, на фиг, и делайте, что приказывают».

Пока Дикообразцев пытался смириться с тем, что прочитал именно такой текст, буковки, его складывавшие, непостижимым образом разбежались, количеством увеличились и образовали совсем другие слова:

«По достигнутой предварительной договоренности, сэр Девелиш Имп покроет все расходы организационного комитета нынешнего фестиваля и выступит спонсором всех будущих фестивалей актеров российского кинематографа».

Впитав смысл написанного, Александр Александрович тут же забыл о своих подозрениях и успокоенно вздохнул.

Теперь все понятно. С этого бы и начинали, черти!

Эта всеразъясняющая мысль послужила сигналом, чтобы день для Дикообразцева начался по-настоящему.

Незамедлительно все три телефона на его столе взвились захлебывающимися звонками, дверь в номер распахнулась настежь, и народ, жаждавший исполнительного директора, попер в люкс напролом, попер, попер!

Можно было подумать, что до этой секунды стремившиеся к Александру Александровичу люди скапливались в коридоре, за дверью, потому что некто или нечто в номер их не допускало, а телефонам не позволяло звонить.

И вот теперь прорвало…

Кого другого такой наплыв посетителей, такая телефонная атака скорее всего повергли бы в панику. Кого другого — возможно. Но не Дикообразцева.

Он в эпицентре подобного урагана, посреди такого двенадцатибалльного шторма чувствовал себя свободно. Обычно.

Да, обычно. Поскольку в тот злополучный день, в своей всегдашней манере легко улаживая конфликты с посетителями, решая вроде бы неразрешимые проблемы, согласовывая, утрясая, отказывая и соглашаясь, Дикообразцев нет-нет да и чувствовал кислые позывы тошноты, изредка, но впивалась в ладони режущая боль, а в нос ударял едкий аромат чеснока. Что за напасть?

Как человек чрезвычайно сообразительный и осторожный, Дикообразцев от этих первых симптомов ненормальности происходящего не отмахивался и вполне резонно связывал их с предстоящим приездом Девелиша Импа. Но времени обстоятельно и спокойно разобраться в своих догадках у Александра Александровича не было.

«Ничего, ничего, — успокаивал себя Дикообразцев, — улучу свободную минуту и все проанализирую…»

И такая минута наступила.

Неизвестно как и почему, но кабинет вдруг опустел. В нем не осталось никого за исключением самого Дикообразцева и все того же Слюняева.

Телефоны намертво онемели, заставив Дикообразцева нахмуриться. Опять что-то не то? Опять бестолковщина какая-то?

…Ну до чего ж колюч этот чесночный дух! Дикообразцев дернулся…

В упавшей на номер тишине голос Слюняева показался исполнительному директору противнее обыкновенного.

— Сан Саныч, — заныл киновед, — мне, конечно, неудобно и стыдно. Правда, стыдно. Но понимаете, это… совсем невмоготу. Можно сказать, умираю… У вас это… опохмелиться ничего нету?

Посмотрев на него неприязненно, Александр Александрович тем не менее кивнул в сторону спрятавшегося в тумбочку под телевизором холодильника:

— Возьмите там. Только много пить не советую, иначе можете пойти по второму кругу.

— Нет-нет! Я чуть-чуть, чтобы очухаться, — заверил киновед, торопливо направляясь к тумбочке.

Открыв ее, он ахнул от неожиданного восторга:

— Ничего себе! Да у вас тут прямо интуристовский бар. Не знаю, что и выбрать.

Хотя усевшийся в задумчивости на корточки киновед и заслонял от Дикообразцева большую часть внутренностей холодильника, исполнительный директор все-таки сумел рассмотреть, что обе полки его действительно уставлены множеством самых невероятных бутылок. И поразился!

Каким образом? Откуда? Как?

Он ведь сам буквально вчера в обед ставил в опустошенный накануне холодильник всего-то бутылку мягчайшей «Посольской» и две — банального пива.

Кто же похозяйничал у него в номере?

Пока исполнительный директор пыжился понять, что произошло с его холодильником, Слюняев поднялся, выудив из тумбочки коричневатую глиняную амфору.

— Во как похожа на старинную! — он повертел амфору в руках и повернулся к Дикообразцеву. — В ней что? Портвейн?

— Понятия не имею, — признал Дикообразцев.

— Н-да? — не поверил киновед, прикинув, что Дикообразцев не говорит специально, дабы спасти амфору. — Тогда, может, я попробую?

— А если в ней что-нибудь вроде технического спирта?

Слюняев прижал амфору к щеке:

— В таком сосуде гадости быть не может!

— Ну, если не боитесь…

Слюняев отобрал у графина, стоявшего в центре журнального столика, один из суровых граненых стаканов, и в него из откупоренной амфоры потянулась густая кровавого цвета жидкость.