Натаниель Готорн - Отель с привидениями и другие таинственные истории

Сама мысль о новой встрече с графиней вызвала у Агнес содрогание.

— Не могу! Жутко даже подумать! — воскликнула она. — После того, что произошло в той ужасной комнате, она стала мне еще неприятнее. Не проси, Генри! Потрогай мою руку — я обмираю от одного твоего рассказа.

Она не преувеличивала. Генри поспешил перевести разговор на другое.

— Давай поговорим о чем-нибудь поинтереснее, — сказал он. — У меня есть вопрос касательно тебя самой. Я прав, что чем скорее ты уедешь из Венеции, тем легче у тебя будет на душе?

— «Прав»?! — возбужденно переспросила она. — Мало сказать «прав». У меня слов нет, как я мечтаю убраться из этого ужасного места. Но ты знаешь мое положение — ты сам слышал, что сказал за обедом лорд Монтбарри.

— А вдруг после обеда его планы переменились? — предположил Генри.

Агнес удивленно поглядела на него.

— Мне кажется, он получил письма из Англии и завтра утром вынужден уехать из Венеции, — сказала она.

— Совершенно верно, — подтвердил Генри. — Он уже совсем решил завтра ехать в Англию, а тебя и леди Монтбарри с детьми оставить догуливать каникулы в Венеции — под моим присмотром. Но вмешались обстоятельства, и он вынужден переменить свои планы. Ему придется забрать вас всех с собою завтра, потому что я не смогу опекать вас. Мне тоже надо прервать свои каникулы в Венеции и возвращаться в Англию.

Агнес смотрела в некоторой растерянности, не совсем уверенная в том, что правильно поняла его.

— Тебе в самом деле надо возвращаться? — спросила она.

Он улыбался, отвечая:

— Не выдай мой секрет, не то Монтбарри меня не простит.

Остальное она прочла на его лице.

— Не из-за меня ли, — воскликнула она, заливаясь краской, — ты прерываешь свои итальянские каникулы?

— Просто мне надо вернуться с тобой в Англию, Агнес. Это и будут мои каникулы.

В порыве благодарности она схватила его за руку.

— Как бы я справилась с моими напастями, если бы ты меня не жалел? Не могу высказать, как много значит для меня твоя доброта, Генри.

Она безотчетно потянула его руку к губам. Он мягко остановил ее.

— Агнес, — сказал он, — ты начинаешь понимать, как я тебя люблю?

Этот простой вопрос дошел до самого ее сердца. Она призналась ему без слов — просто взглянула и снова отвела глаза.

Он привлек ее к себе.

— Милая моя, — шепнул он, целуя ее.

Ее губы, помедлив, мягко и трепетно коснулись его губ. Обняв его за шею, она спрятала лицо у него на груди. Больше они не говорили.

Волшебная тишина длилась недолго: стук в дверь грубо ее прервал.

Агнес вскочила с места. Она села за рояль: инструмент стоял против двери и вошедшему не будет видно ее лицо. Генри раздраженно отозвался:

— Войдите!

Дверь не отворялась. Стучавший задал из-за двери странный вопрос:

— Мистер Генри Уэствик, вы один?

Агнес тотчас узнала голос графини. Она отбежала ко второй двери, ведущей в спальню.

— Не подпускайте ее ко мне, — растерянно прошептала она. — Спокойной ночи, Генри.

Будь это в его силах, Генри употребил бы их все на то, чтобы, не задумываясь, отправить графиню в самые дальние пределы земли. Не имея такой возможности, он еще раздраженнее повторил:

— Войдите!

Она медленно вошла с неразлучной рукописью. Поступь у нее была нетвердая; обычную бледность сменил кирпичный румянец; воспаленные глаза широко распахнуты. Она поразила Генри неспособностью рассчитывать свои движения. Он сидел около стола, и она наткнулась прямо на стол. Она невнятно говорила, некоторые слова вообще нельзя было разобрать. Другой бы решил, что она оглушила себя каким-нибудь опьяняющим напитком. Генри правильно понял ее состояние. Подставив ей стул, он сказал:

— Боюсь, вы перетрудились, графиня. Вам нужно отдохнуть.

Она поднесла руку ко лбу.

— Не могу сочинять, — сказала она. — Не получается четвертый акт. Совершенная пустота в голове.

Генри посоветовал отложить работу до завтра:

— Ложитесь в постель и постарайтесь уснуть.

Она отмахнулась.

— Я должна кончить пьесу, — ответила она. — Мне нужен ваш совет. Вы должны разбираться в таких вещах. У вашего брата театр. Вы, наверное, часто слышите, как он представляет себе и четвертый акт, и пятый; на репетициях, конечно, бываете, и вообще имеете понятие. — Она сунула ему рукопись. — Я не смогу прочесть ее вам, — сказала она, — у меня кружится голова от собственного почерка. Будьте умницей — пробегите ее глазами и посоветуйте мне что-нибудь.

Генри заглянул в рукопись. Он выхватил список действующих лиц и оторопело вскинул глаза на графиню. Слова замерли на его губах. Говорить с ней не имело никакого смысла. Откинув голову на спинку кресла, она уже была в забытьи. Ее лицо еще больше налилось кровью, он испугался, как бы ее не хватил удар.

Он позвонил и велел вошедшему слуге прислать горничную сверху. Звук его голоса пробудил графиню, она дремотно открыла глаза.

— Уже прочли? — спросила она.

Из простой человечности требовалось успокоить ее.

— Я охотно прочту, — сказал Генри, — если вы отправитесь к себе в постель. Завтра утром вы узнаете мое мнение. На свежую голову у нас легче пойдет четвертый акт.

В эту минуту вошла горничная.

— Боюсь, даме нездоровится, — сказал Генри. — Отведите ее к ней в комнату.

Бросив взгляд на графиню, горничная шепнула ему:

— Не послать ли за доктором, сэр?

Генри велел прежде отвести ее наверх, а уже потом спросить управляющего. Только после многократных обещаний прочесть пьесу за ночь, а утром написать четвертый акт удалось поднять графиню с кресла и об руку с горничной отправить ее к ней в комнату.

Оставшись один, он почувствовал, как его понемногу разбирает любопытство. Он стал листать рукопись, выхватывая строчки. Вдруг он изменился в лице и поднял от рукописи ошеломленные глаза.

— Боже мой! Как прикажете это понимать? — сказал он вслух.

Он нервно глянул на дверь, за которой скрылась Агнес. Вдруг она вернется в гостиную и захочет посмотреть, что тут сочинила графиня? Он еще раз перечитал напугавший его отрывок, задумался, потом, собрав рукопись, рывком встал и тихо вышел.

Глава 11

Войдя в свою комнату на верхнем этаже, Генри положил рукопись на стол, открыл первую страницу. У него совсем разгулялись нервы; пальцы, листавшие рукопись, дрожали; он дергался при малейшем шуме с лестницы.

У наброска, а лучше — плана пьесы графини не было сухих предваряющих замечаний. О себе и своей работе она высказывалась в доверительном, дружеском тоне.