Елена Ткач - Седьмой ключ

И во всем этом будет повинен отец! Нет, этого допустить нельзя. Потомки не простят и вообще… Да, какие потомки, хрена с два! — вертелось в Мишкиной голове, — никаких потомков не будет. И тебя, старик, тоже не будет, — вдруг пронзило его, и от этой чудовищной мысли он тормознул, кубарем слетел с велосипеда и завыл на земле, вцепившись ногтями в коленки.

Судороги страха еще долго его корежили, не отпускали… Только под вечер Мишка добрался домой. Сел к столу — родители пили чай. И когда отец устроил ему разнос: мол, где пропадал столько времени, — он не выдержал — заржал, загоготал ему в лицо… за что немедленно схлопотал по морде. Сбежал к себе, зарылся под одеялом и хохотал, хохотал… Мать едва его успокоила.

К ночи у него начался жар. И бред. Парень метался, весь мокрый, в поту, слезы мешались с соплями и вопил: «Сволочи, сволочи! Ненавижу!!!»

Утром, когда он утих, решено было всей семьей ехать в Москву. Мишка ни в какую не соглашался, требовал, чтобы его оставили в покое — он никуда отсюда не сдвинется. Тогда Круглов-старший подсел к нему на кровать и принялся уговаривать: дескать, что ты, сынок, далась тебе эта дача, мы на Канары махнем, не глядя, я тебе лошадь куплю — ты ж давно мечтал заниматься верховой ездой… Но Мишка цедил сквозь зубы, чтобы все подавились этой лошадью, что он в гробу видал эти Канары, ему и здесь хорошо… Никуда не поедет!

Круглов, плюнув, вышел из комнаты, Мишка взвыл и кинулся за отцом, прижался пылавшей щекой к его теплой большой руке, дрожал и плакал, и плакал… А когда отец потрепал его по щеке, вспомнил тот же же жест бандюги и удар, который за ним последовал, дернулся, боднул головой, заорал: «Да, пошел ты!» — и выскочил вон из дома…

Прежний Круглов-старший для него умер, пропал, растворился в утре вчерашнего дня, навсегда отошедшем в безвременье вместе с проданным Мишкиным детством. А новый отец… он для сына еще не родился, его снова нужно было выстроить для себя, нарисовать, не жалея мрачных багровых оттенков, которыми отныне окрасилась жизнь. И мальчишка разрывался между желанием задавить, растоптать в душе любые чувства к отцу и сладостно-горькой слабостью повиснуть у него на шее, приняв и простив все, что теперь он, Мишка, знал о нем…

Но он не сделал ни того, ни другого, стараясь свыкнуться с сосущим чувством безнадежности и потерянности, которое, как казалось, поселилось в нем навсегда. И поддался наконец на материны уговоры уехать, видя, как мать испугана и огорчена этой странностью в поведении сына. Он понял, уж она-то никак не должна страдать из-за мужских разборок, и эта ясность, единственная средь полного хаоса, несколько помогла примириться с жизнью.

В результате он выторговал себе еще несколько дней на даче, которые отец шутя называл «прощальной гастролью». Вообще отец в эти дни много и натужно шутил, созвал дружков-приятелей, смотался в город за всякой всячиной и закатил пир горой, попутно одаривая всех фирменными шмотками и бирюльками, жене приволок немыслимо дорогое вечернее платье с голой спиной «от Диора» и велел надеть его тут же, на даче, на пирушке с друзьями, распивающими «Мартель», сидя на бревнышках возле мангала для шашлыков, неподалеку от слегка покосившегося дощатого туалета…

Так Мишкина мама и просидела весь вечер — в этом сногсшибательном платье до полу с обнаженной спиной. Она уже начала дрожать от холода, когда Мишка догадался принести ей из дома шерстяную кофту, — отец ничего не видел, не замечал, он был пьян.

В эти дни Круглов не просыхал с утра до вечера, и однажды, когда Мишка побежал за тяпкой к сарайчику, где хранились садовые инструменты, он услышал прерывистые короткие рыдания. Отец плакал. Мишка всего этого вынести больше не смог и напился втихую, пока взрослые ходили на пруд купаться. Его вырвало прямо на мамино платье, брошенное на спинку стула в Мишкиной комнате, чтоб никто из пьяных гостей невзначай не попортил… Отец для порядку опять ему морду начистил, а с матерью сделалась истерика: то ли из-за того, что сын напился, то ли из-за погубленного платья…

Так прошла неделя. Все это время Мишка держал в голове одно дело, которое ему нужно было успеть позарез, а именно: попрощаться с Манюней. Он исколесил на велике всю округу, но Машки и след простыл, точно ее и не было! Калитка все время была на замке, только однажды Мишка обнаружил ее открытой и, как на крыльях, кинулся к дому… Но встретил там одного Машкиного отца, который что-то невнятное бормотал насчет того, что Маши нету и вообще, мол, шел бы, парень, отсюда! Но он все-таки продолжал поиски: смотался к дому Ветки на берегу пруда, но и там не было никого, а на двери висел здоровенный замок. Тогда Мишка ткнулся к Борьке и узнал ужасную новость: Борьку с приступом эпилепсии увезли в районную больницу! Мишка — к Алешке, может, этот хлюпик знает, где Маша… Но того тоже не было, дом был пуст, а соседи сообщили ему, что Алешина мама и бабушка — в местной больнице, в Свердловке, а где сам Алеша, они не знают…

«Черт знает что такое тут происходит!» — недоумевал Мишка, решив, что его приятели, как видно, все сговорились, чтобы бросить его одного и именно в тот момент, когда он нуждался хоть в чьем-то участии… Оставалось покориться судьбе и уехать, представив эти проклятые места воле случая или рока или черт знает еще чего, потому что в высшие силы Мишка не верил…

«Не хотят общаться со мной — и не надо, им же хуже!» — злобствовал он, грызя ногти. И радовался, что никого не надо предупреждать. Только одно его мучило — Машка! Он хотел, чтобы она немедленно свалила отсюда и никогда в жизни носа бы не показывала в здешних краях! От одной мысли о том, что веселая золотовласая Машка, его первая любовь, станет жертвой радиоактивного заражения, ему делалось плохо. Он гнал от себя эту мысль, повторяя, как заведенный: «Пятьдесят лет, они продержатся пятьдесят лет!» Но, как говорится, если сто раз сказать «халва», во рту слаще не станет! Он не верил, что с теми бочками все обойдется, ждал чего-то ужасного… и отчего-то догадывался, что даже на пресловутых Канарах спасения от этих мыслей он не найдет…

И вот настал день отъезда. Вещи сложили еще накануне, их набралось порядочно, и днище перегруженной «вольво» чиркало по земле на ухабах. Они проезжали станцию, когда Мишка вдруг заметил Манюню на базарчике возле железнодорожной платформы у края шоссе. Машка покупала у торговки мятые помидоры и была какая-то на себя не похожая.

Мишка завопил, что есть мочи: «Пить хочу!» — так громко и неожиданно, что отец невольно резко ударил по тормозам… Удар, толчок — в задний бампер их «вольво» впаялся ободранный «жигуленок». Мишкин отец, матерясь, полез выяснять отношения, а парень моментально воспользовался моментом и через миг был уже возле Машки.